Свет тускнел медленно, будто позволяя им осознавать происходящее по частям, разрывая их внимание на отдельные детали: влажную кожу, сбившееся дыхание, спутанные волосы, тёплые отпечатки чужих ладоней, оставшиеся на телах.
Никто не говорил ни слова.
Катя лежала в стороне, её тело было скручено, колени подтянуты к груди, пальцы сжимали одеяло так сильно, что оно было собрано в комок, сжатое в её кулаках, словно это был последний якорь, удерживающий её здесь. Её плечи подрагивали, но она не плакала, не издала ни звука, кроме глубоких, медленных вдохов, в которых угадывалась борьба – не снаружи, а внутри неё.
Артём поднялся первым. Его движения были быстрыми, резкими, в них не было осознанной грубости, но чувствовалось напряжение, оставшееся в теле, которое он теперь стремился спрятать под одеждой, стереть с себя этот момент.
Он не смотрел ни на кого, не задерживал взгляд, будто любой зрительный контакт мог сломать эту маску отчуждённости, которую он так спешно возвращал себе.
Он потянулся к своей одежде, натягивая её небрежно, но с явной нервозностью. Пальцы у него задрожали на мгновение, прежде чем он снова взял себя в руки.
Анна, не двигаясь, лежала на спине, глаза смотрели в потолок, но теперь в них уже не было той пустоты, что заполнила их минутами ранее. Теперь она осознавала. Теперь она видела.
Дмитрий лежал рядом, и его дыхание ещё не стало таким же ровным, как обычно.
Они смотрели друг на друга.
В этом взгляде не было ни злости, ни благодарности, ни удовлетворения. Он был полон чего-то другого, более сложного, более многослойного, чего-то, что не исчезнет так же быстро, как чужое тепло на коже.
Анна видела, как его грудь медленно поднимается и опускается, как его взгляд изучает её не просто как участницу эксперимента, а как человека, с которым теперь связана невидимой нитью, что невозможно разорвать.
Дмитрий не торопился отвернуться, не торопился двигаться, он просто ждал какого-то осознания, какого-то вывода, к которому они оба должны прийти.
Анна понимала, что это уже не нейтральность – это что-то другое.
Он видел её без прикрас. Она видела его без прикрас.
Теперь они знали, что могут использовать друг друга. Анна видела это осознание в его глазах, видела, как он чуть прищурился, будто уже понимал, что между ними что-то изменилось.
Она видела в его взгляде вызов, оценку, проверку – что она сделает, как поведёт себя, как ответит.
Катя сжалась ещё сильнее, её дыхание участилось, но она не вставала, не пыталась одеться, словно тело не слушалось, не хотело двигаться.
Артём натянул рубашку, но она была помята: ткань легла неаккуратно, и он раздражённо передёрнул плечами, пытаясь вернуть контроль над телом.
Он не мог позволить себе эмоций. Но они были.
Анна услышала последний выдох Дмитрия, а затем голос прозвучал в тишине комнаты, но принадлежавший не его.
– Хорошая работа. – сказал Голос.
Они снова оказались лишь деталями чужого эксперимента, марионетками в чужой игре, голосом, от которого невозможно убежать, потому что он знал их лучше, чем они сами.
Словно никто из них не сделал выбор.
Выбор уже сделали за них.
Новым днем в комнате стояла старая тишина. Не мягкая, не успокаивающая, а удушающая, вязкая, будто тяжёлая пелена сомкнулась над ними, пропитывая воздух липкой тревогой. Свет, холодный и безжалостный, резал взгляд, подчеркивая усталые, напряжённые лица, неподвижные силуэты на кроватях.
Катя сидела в углу, прижав колени к груди, словно пытаясь спрятаться внутри себя. Она не шевелилась, и даже дыхание её было едва слышным. Глаза, устремлённые в одну точку, были широко распахнуты, но пусты, будто душа покинула это тело, оставив после себя скорлупу, которая теперь лишь механически существовала в пространстве. Катины губы едва заметно дрожали, но ни один звук не сорвался.
Артём, напротив, не мог оставаться в покое. Он нервно одёргивал рукава футболки, двигал плечами, будто одежда вдруг стала невыносимо тесной. Его пальцы сжимались и тут же разжимались, потом пробегали по волосам, оставляя их растрёпанными, заставляя торчать во все стороны. Он ходил по комнате короткими, рваными шагами, не глядя ни на кого, будто пространство вокруг стало клеткой, из которой невозможно выбраться.
Анна лежала на спине, с широко раскрытыми глазами, но взгляд был расфокусирован и устремлён в безразличный белый потолок. Она не могла уснуть. Тело помнило, а кожей запечатлелось чужое дыхание, прикосновения, жар, давление рук. Это ощущение не проходило, как если бы кто-то оставил на ней невидимые отметины, не стирающиеся даже временем. Она попыталась глубже вдохнуть, но в груди сдавило, и дыхание получилось неглубоким.
Дмитрий казался самым спокойным. Он полулежал, прислонившись спиной к стене, скрестив руки на груди. Его лицо оставалось бесстрастным, но взгляд говорил больше, чем поза – он наблюдал. Оценивающе, внимательно, словно ждал, когда кто-то первый не выдержит и заговорит.