– В моей жизни никогда не было… – Она запнулась, подбирая слова, но в итоге только качнула головой. – Никогда не было пространства для меня самой.
Она подняла глаза, но не посмотрела ни на кого конкретно, лишь уставилась в пустоту перед собой, будто видела там что-то, что могло помочь ей продолжить.
– Моя мать всегда знала, какой должна быть я. И это не было вопросом выбора. Всё было определено с самого детства: во сколько я должна вставать, что есть на завтрак, в какие кружки ходить, как сидеть за столом, как улыбаться, какие слова говорить, с кем дружить, как выглядеть.
Она судорожно сглотнула, и в груди всё сжалось.
– Если я делала что-то не так, она смотрела на меня так… – Катя резко прикусила губу, пытаясь удержать в себе эмоции, но слова уже вырвались наружу, и теперь остановить их было невозможно. – Так, будто я подвела её, разрушила её планы, её ожидания. Её взгляд был хуже, чем крик, хуже, чем наказание.
Её плечи дёрнулись, как от внутренней дрожи.
– Я очень старалась, правда. Училась идеально. Делала всё, как она хотела. Выступала, занимала места, ходила туда, куда она считала нужным. Я думала, что если стану правильной, настоящей, такой, какой ей хотелось бы видеть меня, тогда она…
Катя осеклась, моргнула несколько раз, чувствуя, как пересохли губы.
– Тогда она полюбит меня.
В комнате было тихо. Катя посмотрела вниз, покрутила между пальцами край рукава, будто её руки не знали, чем заняться.
– Но этого никогда так и не случилось.
Она глубоко вдохнула, но это не помогло, грудь всё равно сдавливало, мысли путались, а тело ощущало себя не в безопасности, даже здесь, даже после того, как она уже начала говорить.
– Когда мне было четырнадцать, я впервые поняла, что до сих пор не знаю, кто я. Не понимала, чего хочу, что мне нравится, какая я, если убрать все её установки, все её слова. Меня не существовало отдельно от того, что она в меня вложила.
Она чуть приподняла голову, взгляд стал расфокусированным, будто она снова смотрела не на окружающих, а на что-то вдалеке.
– Я пыталась что-то изменить. Тихо бунтовала, как могла. Покупала одежду, которую она бы не одобрила, но всё равно носила её только за закрытыми дверями своей комнаты. Слушала музыку, которая ей казалась безвкусной. Читала книги, которые она считала глупыми. Но каждый раз, когда выходила за порог дома, я снова становилась той Катей, которая ей была нужна.
Она усмехнулась, но в этой усмешке было что-то надломленное.
– Меня словно запрограммировали, а я не смогла взломать код.
Голос в динамиках молчал.
Катя дёрнулась, словно только сейчас заметила, что всё это время её внимательно слушают, что каждое слово застревает в воздухе, впивается в стены, оседает в сознании других.
Она медленно выдохнула, отпустила рукав, который уже смяла в кулаке, но руки всё равно дрожали.
– Я поступила на психологию, чтобы… – Она на секунду замолчала, словно решая, стоит ли говорить это вслух. – Чтобы понять, как устроены люди. Как устроена я.
Её губы чуть приоткрылись, но голос на мгновение пропал, как будто сердце сжалось слишком сильно, мешая сказать последнее.
– Но так и не поняла.
Она закрыла глаза, потому что не хотела видеть их реакцию, не хотела ловить взгляд Дмитрия, который наверняка сейчас что-то осмысливал, не хотела ощущать напряжение Артёма или оценку в глазах Анны.
Воздух вокруг сгустился. Она думала, что голос вот-вот снова заговорит, но динамики молчали, будто тот, кто находился по ту сторону, тоже осмысливал услышанное. От этого становилось только страшнее.
Анна долго молчала, будто взвешивала, стоит ли вообще что-то говорить. Её взгляд, направленный в пол, оставался пустым, дыхание – размеренным, но в этой внешней неподвижности чувствовалось напряжение, сжатая до предела пружина.
Она уже начала привыкать к тишине, которая теперь плотно укутывала комнату, делая её ещё теснее, чем была. Внутри шевелилось знакомое ощущение: если заговорить, всё станет реальным. Пока слова остаются внутри, их можно контролировать, можно сделать вид, что прошлого не существует, что оно просто набор картинок, снов, которые в любой момент можно стереть.
Но голос молчал. Он ждал. Анна знала, что выбора нет.
Она медленно подняла голову, встретилась глазами с Дмитрием, и её пробрал озноб. Он смотрел спокойно, пристально, не отворачивался, не отводил взгляда, но в его глазах не было осуждения или насмешки, только внимательность, холодная, почти отстранённая, как у человека, который привык наблюдать.
Анна глубоко вдохнула, перевела взгляд на стену, будто там можно было найти точку опоры, затем провела языком по пересохшим губам.
– В детстве я думала, что буду кем-то значимым, – голос её звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась неестественная пустота. – Что у меня есть талант, что я стану…
Она чуть склонила голову, взгляд её оставался направленным в никуда.
– Художником? – спросил Дмитрий.
Анна едва заметно кивнула.
– Да. Художником. Или кем-то, кто оставит что-то после себя.
Она вздохнула, подбородок чуть дрогнул.