– Я всегда был тем ещё идиотом, – хрипло усмехнулся он. – С детства. Любил ощущение, когда адреналин кипит в крови, когда сердце колотится так, что кажется, вот-вот лопнет. Помню, как в шесть лет полез на крышу пятиэтажки. Встал на край, раскинул руки – ну, типа птица. Дворовые пацаны внизу кричали, что я не смогу спрыгнуть. А я смотрел вниз, и мне хотелось. Не потому, что хотел разбиться, нет. А потому что мне было интересно, каково это – шагнуть туда, где нет опоры.
Он резко втянул воздух, медленно выдохнул, глаза его блеснули в свете лампы.
– В итоге один из маминых хахалей затащил меня обратно. Орал так, что стекло дрожало. Назвал дебилом, сказал, что, если бы я навернулся, он бы матери ни копейки не дал.
Артём усмехнулся, но в этом звуке не было радости.
– Мне было плевать. Ему – тоже. Через пару недель он свалил, как и все остальные. А я уже знал, что это – то самое чувство.
Артём посмотрел в пол, уголки его губ дрогнули, но улыбки не получилось.
– Потом было всё – драки, прыжки с крыш, мотоциклы, вылазки в закрытые зоны. Я вечно искал тот момент, когда мир рассыпается, остаётся только тело и острое ощущение: ты либо жив, либо нет. Вот в этом – кайф. В точке между «ещё здесь» и «уже нет».
Его пальцы невольно сжались, хрустнули суставы.
– Не помню, когда я перестал бояться. Или, может, никогда не боялся. Всегда только жажда – двигаться, пробовать, ломать правила.
Он перевёл взгляд на Катю.
– Знаешь, что было забавно? Я думал, что мне вообще нечего терять.
Катя вздрогнула, но не ответила.
– А потом я понял, что это был самообман. Я убегал. Всегда. От пустоты, от бессмысленности. От себя.
Он усмехнулся, но в этом звуке не было радости.
– Ну, а теперь я здесь. Где больше некуда бежать. Где всё, что есть – это мы, и этот долбаный эксперимент.
Его голос сорвался на хрип, но он быстро взял себя в руки, откинулся назад, запрокинул голову, глядя в потолок.
– Ладно, всё. Я закончил.
Молчание было гулким, тяжёлым.
Катя смотрела на него. В её глазах отражалась неуверенность, что-то дрожащее, тонкое, почти невидимое.
Но она молчала.
Артём нервно сглотнул, резко повернулся к ней.
– Ты слушаешь, но не говоришь. Почему?
Катя моргнула.
– Я…
Её голос был хриплым, слабым, словно не её собственным.
– Тебе страшно?
Катя чуть дёрнула головой: не совсем кивок, не совсем отрицание.
– Просто… – Она прикусила губу. – Я не знаю, что говорить.
Артём вздохнул, облокотился на колени и пристально посмотрел на неё.
– Начни с самого неприятного.
Катя крепче сжала пальцы.
– Меня всегда учили быть правильной. Я… Я старалась. Училась. Делала всё, что от меня ждали. Но внутри…
Она опустила голову.
– Внутри я ненавидела это. Ненавидела свою жизнь, ненавидела себя.
Её голос дрогнул.
– Когда мне было двенадцать, я впервые поняла, что жить по чужим правилам – это как медленно задыхаться. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Мне казалось, что я – это не я. Что я просто отражение того, что хотят видеть родители.
Она подняла взгляд, в котором застыло что-то тёмное, отдалённое.
– Я не знала, как стать собой.
Её плечи дрогнули, но она продолжала.
– Потом я решила – если я сделаю всё правильно, то однажды смогу уйти. Начать жить по-своему. Но оказалось, что, когда всю жизнь подчиняешься чужой воле, потом сложно понять, а какая же твоя собственная.
Катя вздрогнула, сделала резкий вдох.
– Я поступила на психологию, потому что… не знаю. Думала, если разберусь в других, разберусь в себе.
Она замолчала, но в этой паузе уже не было необходимости.
Артём смотрел на неё, но теперь без раздражения.
– Получилось?
– Как видишь, – Катя улыбнулась. Грустно. После долгого молчания Дмитрий кивнул:
– Интересно.
Катя посмотрела на него в ответ, а в её взгляде было что-то колеблющееся. Дмитрий чуть склонил голову набок:
– Ты жалеешь?
Она прикусила губу:
– О чём?
– О том, что не ушла раньше!
Катя опустила глаза.
– Я… не знаю.
– Значит, жалеешь.
Она не ответила, но Дмитрий усмехнулся:
– Впрочем, неудивительно.
Катя посмотрела на него.
– Что – неудивительно?
– То, что ты здесь.
Она нахмурилась.
– О чём ты?
Дмитрий чуть усмехнулся.
– О том, что таких, как ты, легко загнать в ловушку.
Катя вздрогнула, но Дмитрий уже отвернулся, задумчиво рассматривая свои руки.
– Ладно, кто следующий?
Катя долго сидела молча, сжав колени, и не поднимая глаз, будто надеялась, что её не заметят, что разговор пройдёт мимо, что она останется тенью среди этих людей, запертых вместе с ней. Но тишина, растянувшаяся после слов Артёма, давила на неё, заполняла собой всё пространство, словно вытесняла воздух из лёгких, заставляя её сердце биться быстрее. В комнате не осталось укромных мест, негде было спрятаться.
Она глубоко вдохнула, но даже этот вдох вышел каким-то неуверенным, скомканным. Пальцы сильнее сжали ткань штанов, побелели костяшки.
– Я… – Голос её был тихим, сдавленным, как будто рвался сквозь горло с усилием.
Все посмотрели на неё.
Катя вздрогнула, но уже не могла замолчать, не могла свернуть обратно в этот кокон молчания, который раньше так хорошо её защищал.