– Я рисовала с тех пор, как себя помню. Портреты, пейзажи, людей, случайных, незнакомых, которых видела в метро, на улицах. Мне казалось, что если запечатлеть их, то они не исчезнут, что они останутся.
Она на секунду замолчала, а затем чуть улыбнулась, но улыбка вышла выцветшей, надломленной.
– А потом я поняла, что это иллюзия.
Девушка медленно накрутила прядь волос на палец, снова убрала её за ухо, будто механически занимая руки.
– Первую выставку я организовала сама. Собрала деньги, арендовала пространство. Думала, что это шанс. Думала, что если люди увидят, если придут, если остановятся перед моими работами, то я буду знать, что всё не зря.
Она на мгновение прикрыла глаза.
– Но никто не остановился.
Воздух в комнате стал плотнее. Анна не смотрела на остальных, но чувствовала их взгляды.
– Люди проходили мимо. Были те, кто кидал быстрый взгляд, кто останавливался на секунду, но я видела их лица, их выражения. Им было всё равно.
Она крепче сжала пальцы.
– Мне казалось, что если в мире существует хоть один человек, которого тронут мои картины, то я не бесполезна. Но в тот день я поняла, что, наверное, таких людей нет.
Внутри всё сжалось, но снаружи она оставалась спокойной, словно просто рассказывала чужую историю, никак к ней не относящуюся.
– Я тогда не плакала. Просто собрала вещи, свернула работы, вышла на улицу и пошла домой.
Анна провела ладонью по лицу, будто хотела стереть этот момент, но он остался внутри, так же остро ощущался, как и в тот день.
– С тех пор я больше не пыталась. Просто рисовала на заказ. Делала то, что хотели клиенты. Без души, без смысла.
Она слабо усмехнулась.
– Я думала, что смогу смириться с этим.
Она подняла глаза, посмотрела прямо на Дмитрия.
– Но не смогла.
Взгляд его оставался прежним, но теперь в нём что-то изменилось.
Голос в динамиках молчал.
Анна медленно выдохнула. Теперь её страхи не принадлежали только ей. Они стали частью этого пространства. И от этого становилось только тяжелее.
Дмитрий выждал паузу, позволяя им осознать сказанное, а затем заговорил, но теперь его голос звучал иначе – глубже, мягче, будто он впервые позволил себе не просто наблюдать, а действительно говорить.
– Мой отец никогда ни в чём не сомневался. Для него мир всегда был чёткой конструкцией, системой, в которой не существует хаоса, случайностей или простых эмоций. Он утверждал, что людей можно расставлять, как шахматные фигуры, что единственное, что действительно имеет значение, – это кто ходит первым.
Он сжал пальцы, словно снова ощущал на себе невидимое давление, давнее, пронзительное, с которым привык жить.
– Я тоже был его фигурой. С самого детства он учил меня не просто видеть людей, а разбирать их на части, понимать, из чего они состоят, какие механизмы запускают их реакции. Он показывал мне, как можно пошатнуть чужую уверенность, заставить человека сомневаться в себе, как правильно выбрать момент, когда нужно произнести одно слово, и этого окажется достаточно, чтобы он сломался.
Он на мгновение замолчал, перевёл взгляд на Анну и усмехнулся, но в этом движении не было ни капли веселья.
– Я ненавидел это.
Слова сорвались глухо, будто он удерживал их слишком долго, а теперь не мог больше сдерживать.
– Ненавидел ощущение, что меня самого не существует, что во мне нет ничего настоящего, только чужие методы, чужие установки, чужие эксперименты.
Он снова усмехнулся, но теперь ещё холоднее.
– Когда мне было семнадцать, я решил, что сбегу. Без плана, без чёткого понимания, куда. Просто подальше, в любую сторону, в любую жизнь, где я мог бы быть собой, если вообще во мне оставалось что-то от самого себя.
Артём хмыкнул, криво усмехнулся.
– Как тяжело, наверное, богатеньким деткам.
Дмитрий посмотрел на него без раздражения, спокойно, почти с интересом.
– Тяжело осознавать, что даже свобода может быть иллюзией.
Артём собирался ответить, но передумал, лишь нахмурился, отводя взгляд.
– Я сменил имя, поступил в университет, устроился работать сам, без связей, без денег отца, без всего, что раньше меня окружало. Мне казалось, что если я начну с нуля, то смогу стереть всё, чему меня учили, перестать видеть людей, как механизмы, перестать разбирать их по схемам.
Он слегка наклонил голову, его глаза сузились, будто он снова видел перед собой всех тех людей, которых изучал, даже не желая этого.
– Но люди не менялись. Они оставались такими же, какими видел их мой отец, и я не мог не замечать этого. Я пытался отмахнуться, пытался убедить себя, что не хочу этого знать, но каждый раз, когда кто-то нервно касался своей руки в разговоре, я понимал, что он врёт. Когда кто-то избегал взгляда – что он не уверен. Когда кто-то делал паузу перед ответом – что он взвешивает, как подать ложь так, чтобы её не разоблачили.
Катя смотрела на него широко раскрытыми глазами, её губы чуть дрожали, словно в них застряли несказанные слова, но она молчала.
– Тогда я понял, что не могу от этого уйти. Это не просто знания, не просто наблюдательность – это уже часть меня.
Анна смотрела прямо на него, не мигая, и в её взгляде читалось что-то неопределенное.