Артём снова посмотрел на дверь ванной. Ему казалось, что она дышит. Что за ней что-то движется. Но это был только его разум, цепляющийся за любые иллюзии, лишь бы не думать о правде.
Кровь продолжала сочиться, впитываясь в белую плитку, как тихое предзнаменование их конца.
Динамик потрескивал, словно голос с той стороны колебался, прежде чем выдать новый вердикт. Комната затаилась в безмолвном ожидании. Артём почувствовал, как напряжение в его теле нарастает, мышцы напрягаются сами собой, будто он готовился принять удар.
Катя всё ещё тяжело дышала, плечи у неё вздрагивали, а широко раскрытые глаза метались по комнате в поисках выхода. Но выходов не было. Анна оставалась неподвижной, и её лицо сохраняло всё то же отстранённое выражение, но в этом молчаливом спокойствии было что-то неуловимое, едва заметное – как будто внутри неё происходило сражение, которого никто не видел.
– Катя может отказаться. Но тогда Анна и Артём должны выполнить задание. После этого Артём получит возможность задать любые вопросы. Если же они откажутся, Анна и Катя покинут игру, а Артём получит один миллион.
Голос звучал ровно, без колебаний, будто это была самая обыденная сделка, не содержащая в себе ни давления, ни угроз. Но слова рухнули в комнату камнями, булыжниками, мгновенно увеличив вязкость воздуха, сделав его непроницаемым, удушающим. Они не просто прозвучали – они врезались в сознание каждого из них, словно острые иглы, пронизывая разум, оставляя после себя глубокие, не заживающие раны.
Артём моргнул, но его тело не дрогнуло, не двинулось ни на миллиметр. Он услышал каждое слово, но смысл их пробрался к нему с задержкой, словно разум сначала отбросил их, а затем медленно, мучительно допустил внутрь.
Его дыхание сбилось, он чувствовал, как его горло стало сухим, а на языке остался привкус металла. Он перевёл взгляд на динамик, затем на дверь ванной, потом снова на Катю, словно проверяя, действительно ли всё это происходит.
Катя прижалась к стене, дышала часто и мелко, её грудь резко вздымалась и опадала, пальцы с силой сжимали ткань кофты, словно это могло дать ей хоть какую-то опору. Глаза её метались от одного лица к другому, и в них отражалась мольба – немая, беспомощная, обречённая.
Анна медленно повернула голову в сторону Артёма. Её лицо оставалось таким же бесстрастным, но в глазах едва заметно вспыхнуло напряжение. Оно было другим, отличным от паники Кати и скрытой ярости Артёма. В этом взгляде не было ужаса, но было осознание происходящего, болезненное и полное. Она пыталась заглянуть глубже, проникнуть в мысли Артёма, понять, что он чувствует, какое решение примет. Или, возможно, она просто ждала.
Катя вскинула голову, её губы дрожали, будто любое слово могло рассыпаться прежде, чем сорваться с её уст.
– Пожалуйста… не делайте этого…
Её голос был едва слышным, но он будто ударил в стены, разлетелся в воздухе невидимыми волнами, впился в кожу, оставляя ощущение холода. В этой просьбе не было приказа, не было агрессии, не было даже отчаяния в полной мере – только бескрайняя, тягучая беспомощность, с которой невозможно было бороться.
Тишина тянулась, как гудящий, незримый звук, сдавливающий грудь, делающий воздух непроходимым, тяжёлым.
Артём сглотнул, ощущая, как его горло сжалось ещё сильнее. Он почувствовал, как в висках забилось глухое, тупое напряжение. Он знал, что сейчас динамик замолчит, что никто не повторит сказанного, что им дали время на размышление. Но от этого становилось только хуже.
Возможность.
Что значило это слово в данном контексте? Они действительно могли отказаться, могли сделать вид, что не слышали, могли попросту замкнуться в себе и ничего не делать. Но что тогда? Что, если голос не шутил? Что, если миллион действительно был реальной наградой, что, если выход был настолько простым и жёстким одновременно?
Катя смотрела на них, её взгляд был наполнен страхом, в котором смешалось столько эмоций, что они становились неразличимыми. Она не умоляла – она просто не понимала, как можно было всерьёз рассматривать этот вариант.
Анна сидела так же неподвижно, но её пальцы теперь уже впились в кожу ладоней, и, если бы не приглушённый свет, можно было бы увидеть, как белеют костяшки её пальцев.
Артём сделал короткий, едва заметный вдох, но в груди не стало легче.
Вопрос стоял между ними, незримый, но такой явный, что, казалось, можно было потрогать его руками.
И он знал, что решение будет принято в ближайшие минуты. Назад дороги уже не было.
Артём медленно сел на кровать, словно тело утратило возможность держать его на ногах, словно тяжесть, накапливавшаяся в груди, теперь вдавливала его в матрас, вынуждая остановиться, собраться, осмыслить происходящее. Пружины скрипнули, но этот звук тут же растворился в удушающей тишине.