Когда дверь номера захлопнулась за их спинами, Семён действовал без промедлений, словно генерал, получивший приказ начать штурм.
Он радостно хлопнул в ладоши, откинулся на кровать с пружиной, которая от этого предательски заскрипела, и, не теряя времени, ловко подскочил к Вале.
– Ну что, моя чакра, – довольно промурлыкал он, оглядывая Валю как новый и многообещающий участок пахоты, – начнём развязывать энергетические узлы.
С этими словами он неожиданно принялся расстёгивать её спортивный костюм, работая молнией с рвением санитарного техника, спасающего человечество от особо заразной инфекции.
Валя застыла. Пальцы Семёна были удивительно ловкими: верх костюма полетел на стул, словно сброшенная на волю цепь. Её лифчик, купленный в супермаркете вместе с пакетами для мусора, оказался следующей жертвой великой миссии освобождения.
Застёжка сопротивлялась недолго. Под натиском старых добрых ухищрений советских времен – сдвинуть, дёрнуть и молиться – лифчик пал.
Валя пискнула что—то невнятное, но это было воспринято Семёном как согласие на капитуляцию.
– Расслабься, – шептал он в такт скрипу кровати, – мы с тобой сливаемся в энергии космоса!
Не давая ей времени осознать происходящее, он приступил к трусикам. Те сопротивлялись чуть дольше, явно пытаясь спасти хозяйку, но в конце концов, с негромким хлопком, сдались и последовали за спортивным костюмом.
Валя стояла посреди номера, покрытая холодным потом и абсурдной реальностью, в одном праведном ужасе.
Семён же, вдохновлённый успехами, взялся за себя.
В следующую секунду он скинул спортивные штаны. Под ними обнаружились трусы в стиле позднего СССР: серые, из толстого хлопка, с ширинкой на пуговице и растянутой резинкой, которая смотрелась как опоздавший к развалу символ великой эпохи.
Почти торжественно он снял майку, показав бледную грудь, покрытую жидковатыми кудрями, и живот, по которому можно было изучать рельеф местности средней полосы России.
Он стоял посреди комнаты в своём нелепом величии, раскинув руки, как Спаситель в интерпретации советского завхоза.
– Видишь? – с гордостью в голосе спросил Семён, покачиваясь на слегка подкашивающихся ногах. – Всё настоящее. Ни грамма фотошопа.
Валя закатила глаза. Внутри головы Кляпа уже истерически хохотала.
– Валюша, – завывала она так, что можно было подумать, будто прямо в мозгу завели газонокосилку, – если ты сейчас не притворишься счастливой женщиной, нас обеих запишут в списки пропавших без вести после неудачного любовного ритуала в санатории для пенсионеров!
Валя судорожно вздохнула. Она понимала, что отступать некуда: за дверью маячила безумная чакра любви, перед ней – Семён в трусах эпохи дефицита, а в голове – вопящая Кляпа, требующая продолжения банкета.
На этом драматическом моменте Валентина замерла, как перед прыжком в ледяную прорубь, надеясь только на то, что здравый смысл отключится окончательно и позволит ей пережить ещё одну порцию вселенского абсурда без особых психологических травм.
Номер, тускло освещённый и пропитанный запахом старых обоев и дешёвого дезодоранта, застыл в напряжённой тишине, нарушаемой только скрипом пружины под кроватью и прерывистым дыханием двух существ, готовых пересечь границу безумия.
Семён, вдохновлённый своей собственной важностью и трепещущим моментом, подошёл ближе. Его руки, тёплые и чуть шершавые, коснулись плеч Валентины с той неловкой нежностью, с какой школьник гладит котёнка, боясь одновременно его повредить и обидеть.
Она стояла, не двигаясь, ощущая, как его ладони скользят вниз, обнимая её спину, словно он пытался запомнить каждую линию её тела, втисать в память её живое, пульсирующее тепло.
Между ними повисло нечто густое и странное – смесь страха, комичности и острой, почти пьянящей нежности.
Он, не выпуская её из объятий, осторожно подвёл Валентину к кровати. Кровать, скрипнув наподобие старого дверного засова, послушно приняла их обоих.
Семён лёг рядом, ещё мгновение всматриваясь в её лицо, словно проверяя, не передумала ли она, и только потом, тяжело вздохнув, Валентина ощутила, как он в неё вошёл – мягко, уверенно, с той трогательной неторопливостью, которая говорила о редком для их века умении ценить сам процесс.
Кровати под ними заскрипела так жалобно, будто тоже понимала всю абсурдность происходящего, но решила не мешать.
В начале всё было предсказуемо: миссионерская поза, та самая классика, которая в их исполнении выглядела одновременно трогательно и фарсово.
Семён нависал над Валей, дыша шумно и жарко, его лицо то приближалось, то отдалялось, напоминая солнце в мутных очках, которое упорно пыталось пробиться сквозь облака.
Он двигался с серьёзностью космонавта, впервые стыкующегося с орбитальной станцией.
– Ой, Валюша, какая ты у меня, – шептал он между толчками, – как вторая пенсия: редкая, желанная и всегда в тему…
Валя, потерявшая способность к аналитическому мышлению, только судорожно цеплялась за его плечи, чувствуя, как внизу живота рождается медленное, жаркое нарастание удовольствия.
В голове Кляпа, разогнавшись до предельной скорости, визжала:
