- Да уж, старина Лажечников отдыхает, - пробормотал Воропаев, - добрый Эйхлер нервно смолит папиросу. И не поймешь даже, кто мне телеграфирует, мужчина или женщина. Что тогда об имени говорить?
Обед давно кончился, а Артемий так и не открыл дверь. Кто-то стучался к нему – не ответил. Валера сказал, что бумажки либо от Лены-юриста, либо от Лены-бухгалтера. Не поленившись, Воропаев по очереди набрал обеим.
- Белый конверт без марки? – уточнила юрист. – Да, был такой. Его от Черкушиной принесли, я еще подумала, что ошиблись, и переправила к вам. А что, с тем конвертом что-то не в порядке?
- Сторикова вернула договор на поставку медикаментов, и в файле лежал этот конверт, - заявила бухгалтер. – Ну, я и передала его с Валерой. Разве не надо было?
Неизвестный доброжелатель обеспечил себе неплохое алиби: обе Лены старательно переводили стрелки. Единственная ниточка оборвалась.
Опомнившись, Артемий отпер кабинет и позвонил Галине – абонент не отвечал. Тогда он набрал с городского её рабочий телефон в издательстве.
- Помощник главного редактора слушает, - ответил приятный женский голос.
- Добрый день, девушка. Как мне услышать Галину Николаевну?
- Галину Николаевну? – растерялись на том конце. - А, Фильчагину, корректора бывшего! Так она здесь больше не работает.
- И давно? – упавшим голосом спросил Воропаев.
- Девятый день как. А вы, собственно, по какому вопросу? Если к корректору, могу Яну Евгеньевну позвать, она теперь вместо Галины Николаевны… - затараторила помощница редактора.
- Нет, спасибо. Всего доброго.
Уволилась, значит. Молчком. Паршиво. Махнув Сологубу, чтобы подождал снаружи, зав терапией позвонил уже на домашний. Пашка ответил практически сразу.
- Алё!
- Сынок, привет.
- Ой, пап, привет! – обрадовался мальчик. – А ты чего на выходных не пришел? Мама сказала, что заболел, но ты ж вроде не болеешь…
- Заболел, Пашка, сильно заболел. Мама дома?
- Нету ее, - вздохнул сын, - на работу ушла. Она теперь совсем рано уходит и поздно приходит, я один дома. Целый день, эх…
Вот так, значит? Ну, держись, Галка, мало тебе не покажется! Совсем, моська рыжая, с дубу рухнула?!
- Паш, слушай меня внимательно. Сиди дома, никуда не выходи. Дверь не открывай, кто бы ни стучался…
- Даже полиция?!
- Даже полиция. Пожар, потоп, марсиане в тарелках – сиди дома, там с тобой ничего не случится. Кто бы что ни сказал, Пашка, слышишь? – повторил Воропаев.
- Слышу, слышу…
- Слушай дальше. Ты у меня парень умный, знаешь, что дверь могут взломать. Помнишь, дядя Женя тебе бледных дядек и теток показывал?
- Помню, - протянул Пашка, - они с клыками еще, да?
- Верно, с клыками. Ни в коем случае не приглашай их войти, начнут чушь молоть – не слушай…
- Да знаю я, - перебил сын, - чушь не слушай, в глаза не смотри, бабушкин кулон не снимай. Если что случится, надо сразу звонить тебе или дергать за лапу Капустина.
- Всё верно, Пашка, Капустина из рук не выпускай.
- У тебя проблемы, пап?
- Скорее, у нашей мамы. Не боись, сынок, прорвемся, просто держи ухо востро и хвост пистолетом. Вечером приеду, погостишь у меня недельку.
- Похоже, вы здорово влипли, - рассмеялся Пашка, - это как тогда, с дядей Женей, да?
- Умён не по годам. Сиди дома, не высовывайся. Пока.
Испугать сына Воропаев не боялся: уж в этом плане Павлик перерос своих сверстников не на голову и не на две. Не совсем типично для семилетнего ребенка, но такое осадное положение не было ему в новинку. Тогда да, ревел, теперь нет. Пашка знает, что отец не паникер, почем зря трезвонить не станет.
«Перестраховываюсь, - думал Артемий, слушая унылые гудки. Мать не отвечала. – Скорее всего, письмо – полная лажа, и ждут от меня именно этого, но как тогда объяснить увольнение Галки? Предположим, что та девчонка напутала... Нет, Галка точно была корректором! Фамилия опять же…»
На двадцатом гудке он положил трубку и впустил Ярослава. От монотонного бубнения интерна сразу разболелась голова. Воропаев украдкой потрогал лоб: горячий, а руки сухие и холодные. Температура прет.
- Артемий Петрович, вам плохо? – некстати влез Сологуб, прекращая бубнить.
- Нет, доктор Слава, мне хорошо. Если вы закончили, идите. Не смею задерживать.
Проявив несвойственную ему чуткость, деятель удалился. Зав терапией прошелся по кабинету, проглотил таблетку парацетамола – ни черта не поможет, но сам факт создавал видимость лечения, - снова перечел треклятую бумажку. Хрена с два он её сожжет! Времена сейчас не те. Какое-то слово царапнуло глаз, но какое?..
Рассуждать хладнокровно, с расстановкой он не мог: сказывалось взвинченное состояние вкупе с упадком сил после болезни. Права была Вера, зря не отлежался. Понадеялся на себя, и пожалуйста. Несмотря на жаркий летний день, Воропаеву было холодно. Не удалось добраться, говоришь? Да его сейчас голыми руками брать можно! Зато не надо гадать, почему не сработал иммунитет. Наверняка Бестужева постаралась.
