Разгулявшаяся тревога затихала и покрывалась снегом. Он что, невольно наложил на себя остуду? Ну и пусть – все равно к лучшему. Дербник отвернулся от костра, вытер со лба пот и побрел к терему. Толпа пропускала его. Наверное, думала, что сумасшедший. И хорошо. Не к чему ругаться с другими.
За спиной трещал костер, стукались кружки, разливался хмель. Пусть пируют, пока могут! Они еще свое получат, как Зденка и Пугач. И князь, что разрешил это, не защитил своих же. Дербник злорадно ухмыльнулся: а он ведь им всем отомстит, когда уведет Марью. Не станет княжны в тереме – не будет и спокойной жизни. Пусть хлебнут горя-горюшка, полынного, едкого, пусть захлебнутся в нем!
От этих мыслей стало так тепло, что захотелось хохотать. Дербник облизнулся, предвкушая большой переполох. Все им воздастся! Все – до последней капли, до последнего крика!
Тело словно выворачивало наизнанку. Видят боги, она душой была с птенцами – целую седмицу ходила в капище, приносила жертвы и молила Велеса принять всех до последнего, чтобы никто не умер.
Кто-то протянул ей кружку с брагой, и Зденка хлебнула, не задумываясь. Затем еще и еще. Пусть течет по глотке, пусть обжигает! Она и рада саму себя сжечь, лишь бы не чувствовать себя последней гадиной, подколодной змеей.
Зденка не сомневалась: в глазах Дербника она теперь выглядела именно так, и понимать это было невыносимо. Уж лучше сгореть или пойти на верную смерть.
– С-сволочь! – выдохнула она, глядя на Пугача.
– Могла бы просто поблагодарить, – отозвался он и тут же забрал опустевшую кружку. Прибить бы эту сову! Нельзя оставаться спокойным, уж точно не после
– Я бы на твоем месте поспешил.
Пугач отвернулся и пошел к пламени. Огненные волны стихали, стена становилась все меньше. Неужели получилось? Выжили? Зденка всмотрелась, но ничего не увидела, кроме выжженого круга.
Она знала, что в этот самый миг княжна собирается в дорогу, а Дербник… Неужто последует за Марьей? Не верилось Зденке, что он так просто оставит птичник. Обещал ведь убить Пугача, кричал так, что аж сердце дрожало и съеживалось от боли.
Зденка хлопнула себя по лбу. Пугач ведь сказал! Неужели он знал про побег?! Если так, то ничего у княжны не выйдет – князя наверняка предупредили. Никуда не денется Марья – попадется страже и угодит под замок.
Хотелось броситься к терему и предупредить. Но Дербник не поверит – подумает, что врет и пытается отговорить его, удержать. Нет, не годится. Ай, бестолковая сова! Сипуха! Мерзкая, неуклюжая, глупая! Даже спасти друга толком не может, да и птенцов не смогла. Тьфу! Что толку от такой?
Зденка вгляделась в костер. Пламенная пляска завораживала, уводила далеко от боли и мыслей. И хорошо – пусть несет. Лишь бы не ломать собственную голову, не ковырять сердце. Пусть мерещится, будто с той стороны ее зовет мать – звонко, гулко, прорываясь сквозь жар и чары.
Тепло прошлось по щеке волной, задержалось у виска и отозвалось в ребрах. Оно влекло за собой, обещало покой, хоть и временный. Чьи-то очи сверкали с той стороны – не человека, не зверя. Дух огня? Слуга Велеса? Зденка поддалась и шагнула в затухающее кольцо.
Пробрало жаром, на коже выступил пот. Но костер – жадный, беспощадный доселе – не съел, а пропустил, словно пожелал, чтобы оказалась на той стороне. Не было там духов – лишь чернота, земля да кости с перьями вперемешку. Зденка устало выдохнула: знала же!
Но были и выжившие. Всего трое. Треть. В висках застучало, сердце тревожно забилось Не поздно, значит, не поздно спасти хоть кого-то! Не помня себя, она рванула вперед, подхватила под руки плачущих птенцов.
– Держитесь! Только держитесь! – запричитала Зденка и прижала их к себе.
Пламя зашипело и заплясало вокруг с новой силой, мол, не для того тебя впустили, чтобы ты отбирала жертву. Жар подступал со всех сторон. Стена из множества огней уплотнялась, становилась гуще, как жижа в кипящем котле. Но Зденка не отступила. Отбоялась уже свое.
«Отпусти! Отпусти!» – кричало отовсюду.
– Отпусти! – повторял Пугач где-то вдали.
Птенцы плакали, прижимаясь к рубахе.
– Тише-тише, – баюкала их Зденка, прикрывая собой.
Огонь подступил так близко, что казалось, сожрет. Не пощадит глупую птицу и оставит одни кости. Языки пламени вились вокруг, оборачивались видениями, недобрым шепотом, плетью. Ворожба била по телу, по душе, не просила – требовала. Зденка усмехалась: кричи-кричи, все равно нечего терять.
«Сипуха-а-а!» – завыла стена.
Проклятое имя! Видение тоже подоспело: сова с обожженными перьями летела, кренясь то в одну сторону, то в другую, да еще ухала так противно, что вся радость уходила прочь, словно ветром сдувало. Тот же обряд, только весны назад. Позабытая боль, вопль до хрипа, а после – дымчатая пасть, что поглотила ее в последний миг.
Когда крылья зажили – осталась лишь злоба. Ее-то Зденка и вкладывала в свою силу, в глухое уханье, да так, что Сытник порой не выдерживал и хватался за палицу, чтобы приструнить. Говорил, мол, Сипуха, будь потише, незаметнее и знай свое место.
Сипуха. Сипуха! Чтоб его!
