Любомила отворила двери светлицы и впустила витязей, приказав уложить птенцов и Зденку на лавках. А сама принялась бегать у стола. Дивосил осмотрел задремавших детей и покачал головой: бедолаг схватила огневиха.
– Нужна полынь, – он вздохнул. – И медовый отвар тоже.
– Ага, – Любомила выудила кружку золотистой воды. – Вот, как знала. Со вчера приготовила.
Оставалось нагреть. Ведунья крепко сжала в руках кружку. От пальцев пошел пар, мед забулькал. Запахло сладостью и немного – паленой кожей. Дивосил быстро выхватил кружку и побежал к птенцам.
Открыть рот, влить два глотка, пошептать – и так три раза. И не забыть про Зденку. Той было хуже: то металась в жару, то мерзла, то вертелась на лавке, пытаясь за что-то ухватиться руками.
– Вот над ней-то полынь и зажжем, – Любомила поднесла тлеющий пучок ко лбу Зденки, подержала, провела вниз и оставила под лавкой. – Если будет тошнить, перевернешь.
Дивосил кивнул. Ведунья отошла к подоконнику, чтобы зажечь свечу.
– Это верно, что ты ко мне обратился. С холодной головой руки легче работают.
Дивосил сел рядом с птенцами. Дети спали крепко, к их же счастью. Наверное, раньше он бы разрыдался у помоста и бросился на Пугача, как сделал друг Зденки. Но это никого бы не спасло.
Сколько ни пытался – все время ударяло по сердцу. Что тогда, что теперь. Стоило понять с первого раза: собственными мучениями никого не выручишь, лишь себя сгубишь.
– Он идет, – зашептал птенец. – Идет! Лезет сквозь разлом.
– А с ним – она, – отозвался второй.
Дивосил сглотнул и взглянул на Любомилу. Ведунья едва слышно приблизилась к лавке.
– Идут-идут они, – повторил первый, – и Лихослав идет.
Любомила ахнула и тут же прикрыла рот ладонью. Дивосил легонько дотронулся до птенца и отдернул руки, ужаснувшись: сквозь тонкую кожу проросли вороньи перья.
Когда терем затих и все побежали за детинец, Марья заметалась по светлице. Времени мало – дел много. Надо ноги и руки грязью перемазать, волосы спрятать под потрепанную ткань, натянуть простецкую рубаху, башмаки. Не зря ведь целую седмицу собиралась, выходила тайком в посад, глядела, как люди живут, как говорят, что думают.
А в голове стучало: выдаст! Выдаст себя какой-нибудь мелочью: нежной кожей, пышной косой, говором, словом, монетой красной, не испорченной ничем. Даже волосы думала отрезать, а потом спохватилась: так привлечет еще больше внимания.
Эх, да что толку гадать? Марья оглядела котомку, убедилась, что все сложено верно, как советовал Дербник. Монеты она взяла самые потертые, вшила внутрь вместе с каменьями, остальное поверх: ячмень, мука, заячья шкура, поделенная на четыре части, и всякие безделушки, которые можно выменять у простых людей. Смешно сказать: их тоже пришлось добывать у купцов на ярмарке, потому как княжеские украшения уж больно хороши – непременно примелькаются.
И про дорогу тоже приходилось узнавать, посылать служек, чтобы расспросили купцов и витязей, которые недавно вернулись в Гданец. К Черногорью-то так просто не подступишь: со стороны Ржевицы теперь стояли Огнебужские, а с другой – непроглядный лес, тянувшийся аж до Хортыни. Дальше-то купцы не заезжали – боялись, мол, дикий там народ, темный, жестокий.
Марья решила выбрать второй путь – всяко лучше, чем красться мимо врагов. Да и с Дербником не так страшно. Он и защитит, и подмогу позовет, если что, и вперед пролетит, и ввысь.
На постели лежала серая рубаха, с виду грубая, изнутри – утепленная. Марья вздохнула: ах, до чего же не хотелось прощаться с родной одеждой, мягкой, узорчатой, да и украшения казались частью ее самой, княжны, наследницы! Но нет, не будет княжества, если все продолжат сидеть сложа руки.
Марья набралась мужества и сдернула верхнюю рубаху, украшенную золотом и багрянцем. Долой! Прочь! Обернется простой девкой, как оборачиваются соколами и совами перевертыши! Забудет мудреные речи, мягкость постели, звон монист и височных колец, сияние очелий и медовые улыбки. Никто не будет распинаться перед ней, разливаться соловьем, выпрашивая милости.
