А потом разгорелся костер. Стало жарко и безумно. У помоста появился Пугач вместе с Любомилой. Оба смотрели на пляшущие огоньки и иногда – на парня, что в ярости обещал убить Пугача. О, седмицу назад Дивосил и сам был готов сделать это.
К счастью, потом как отрезало. Иначе бы сошел с ума.
Парень убежал, оставив ослабевшую Зденку. Не прошло и лучины, как она сама бросилась в костер. Какое безумие! Пугач вздрогнул, Дивосила тоже пробрало – чуть не упал на землю, но вовремя схватился за столб.
До чего же страшное было зрелище! Кострище сжирало чужие души, народ радовался и пировал, Пугач и Любомила стояли ни живые, ни мертвые. Да и сам Дивосил словно замер, ожидая, пока огонь исчезнет. Хоть бы выпустил, хоть бы пощадил!
Что-то рвалось в ребрах. Скреблось о лед, кричало, кипело, злилось на себя, на Дербника, на Пугача – но все это доносилось изнутри лишь отголосками. Крепко Любомила заперла, славно заговорила. Боль не вырвется, не сдавит кости. Виться ей под снегами и виться, пока саму себя не удавит.
А снаружи завертелось, закрутилось. Полыхнуло кострище, зашептала заговор Любомила и кинула травы в огонь, заволновался народ. Дивосил не успел моргнуть, как наступила тишина. Стихло пламя, жар рассеялся по ветру. Только выжженный круг остался.
Дивосил подошел поближе и побледнел. Ай, говорил ведь, пытался донести до них, что ничем хорошим это не закончится! И вот, пожалуйста – лежат кости да перья, непонятно чьи – то ли перевертышей, то ли еще людей. В двух шагах от останков тряслась Зденка, прижимая к груди живых птенцов.
Захотелось подойти и успокоить, сказать: «Все будет хорошо», – но Дивосил чуял: полыхнет Сова от этих слов, вскочит и закричит. Зато Любомила не растерялась – зажгла охапку мяты, заговорила шепотом – и по воздуху разлился покой.
– Перетащим их ко мне, – твердо сказала ведунья. – Пусть в себя придут.
– Стража! – вскричал Пугач. Кажется, увиденное напугало его не меньше.
Витязи подскочили, подхватили под белы руки Зденку и детей. Слабые, уставшие, испуганные, они тащились мешками.
– А это мы сбережем, – усмехнулась Любомила, нагибаясь к костям.
– Нет, – охрипшим голосом произнес Дивосил. – Нет, Любомила, мы похороним их.
– Они могут сослужить службу! – шикнула ведунья.
– Нет, – еще тверже сказал Дивосил. – Мы. Похороним. Их.
Мороз внутри начал скрестись и закипать. Еще немного – и взорвется, обернувшись проклятьями и рыком. Дивосил не был ведуном, но знал, что всякое слово – птица, и чем больше гнева в него вложить, тем сильнее станет и тем быстрее подействует.
– Надо похоронить, – встрял Пугач. – Поворожишь на других.
– Ай, тьфу! – досадливо фыркнула Любомила. – Ваша воля крепче моей.
Все трое сошли с помоста и поплелись к терему. Толпа расступалась. Народ больше не праздновал – ежился, перешептывался, терзался догадками. Отчасти Дивосил был рад: пусть смотрят и запоминают, чтобы не пировать впредь, пока других жгут в огне.
Пугач шел ровно, тихо, но глянешь в лицо – ни жив, ни мертв. Любомила угрюмо молчала. Витязи, сопровождавшие их, тоже не проронили ни слова – только красноречиво переглядывались. Говорило это об одном: князь будет очень недоволен, а слухи о неудачном обряде наверняка дойдут до врагов.
И где чародеи, когда они так нужны? Княжеская ведунья не справляется сама. Отчего тогда ей не помогает хваленый Совет? Какая от них тогда польза?! В тереме шептались, что он живет лишь благодаря страху, крупицам чар да былой славе. Но должно быть хоть что-то, хоть какая-то поддержка! Не могут же они отсиживаться за высокими воротами всю жизнь.
Когда они минули врата детинца, Дивосил взглянул на терема чародеев. Расписное дерево, крики петухов, шум и гомон за каждым забором – все вопило том, что чародеи не чувствовали беды.
– Чего по сторонам глазеешь? – буркнула Любомила. – Неча в окна этих поганцев смотреть.
– Разве чары и ведовство – не одно и то же? – удивился Дивосил.
– Одно, – кивнула ведунья. – Но кто князю служит, а кто сам себе. Понимать надо!
Жаль, чародеи из Гданеца не видели Ржевицу. Это помогло бы.
Дивосил криво усмехнулся. Может, в них и сил толком не осталось? Поэтому и прятались – боялись, что народ прознает. Но разве можно было такое утаить? Слуги бы разболтали.
Все могло бы случиться – и светлое, и темное, да только легче на душе не станет.
Через лучину они зашли во внутренний двор. Их встретили так, как встречали витязей во Ржевице после очередного поражения – хмурыми осуждающими взглядами и молчанием. К счастью, останавливаться никто не стал – Пугач и Любомила пересекли сени и разошлись. Ведунья дала знак витязям следовать за ней.
Скрипела лестница, из-за поворотов выглядывали любопытные девки и тут же прятались, боясь Любомилы. Клонились набок свечи у окон, хохотали тени, извиваясь, мол, что же вы, кровь пролили, а силы не добились. Тревога кольнула сердце. До чего же это походило на похороны, когда тела перед сожжением проносили по терему, умывали в горнице[25] и одевали в чистую рубаху!
Дивосил вслушался. Стонала во сне Зденка и едва-едва дышали птенцы. Значит, надежда была.
