Марья надела рубаху, затем кожух, грубый, неприятный, да теплый. Покрутилась, призадумалась. Ой, подвязать бы поясом, но не стоило.
Верхнюю рубаху пришлось сложить и спрятать в сундук вместе с украшениями. Только ленточку Марья оставила, а саму косу запрятала – уж больно опрятной она выглядела. Дербник говорил, что лучше смазать гусиным жиром или сажей, да жалко стало. Краса все же!
Теперь дело было за малым. Марья схватила котомку и выскользнула из светлицы. Вдали чернел ход для слуг, опустевший и мрачный. Никто не встретился по дороге, только стражники в сенях взглянули, но ничего не сказали – видимо, не признали.
Марья прокралась к конюшне и принялась ждать. Ох и холодно было в одной рубахе! Неужели сенные девки не мерзнут? Хотя когда им – бегают, себя не помня, да и на кухню всегда зайти можно, отогреться. Лишь бы Дербник не задержался!
Время плелось уставшей лошадью, ноги начали мерзнуть. Что, если Марью схватит хворь? Будет глупо заболеть и застрять под Гданецом. Она шикнула, отгоняя плохие мысли. Нельзя думать о таком, а то ведь возьмет и сбудется! Тьфу на него.
Прошло пол-лучины, а может, меньше, когда из-за поворота показался Дербник, бледный и испуганный. Марья ахнула: никак на празднике случилось что?
– Здравствуй, княжна – сказал глухим голосом и поклонился. – Не передумала?
– Поехали, – отрезала Марья. – И больше мне не кланяйся.
Дербник пожал плечами и прошел в конюшню, чтобы взять под уздцы Березника – гнедого коня, недавно купленного в пригороде. У князя-то водились породистые, статные, не лошади – настоящие красавцы.
Пропустили их без труда: стражники, уставшие от праздничного шума, толком не взглянули на Марью, лишь Дербника осмотрели, да и то – с жалостью.
– Слыхали, что Пугач устроил, да, – кивнул первый. – Я бы тоже после такого не смог остаться. Даром что запрет!
– Скатертью дорога! – добавил второй.
Когда ворота захлопнулись, Дербник усадил Марью на коня. Сам устроился позади и сжал поводья. Стало теплее. Грива мелькала чуть ли не перед самым носом. Сбоку на миг показалась площадь. Что же там случилось? Жаль, сразу не спросишь – видно, что еще не отболело.
Детинец проскочили быстро, разминувшись с толпой ряженых. Дербник поморщился и скрипнул зубами. Ох, не раз он говорил Марье, что это пляска на жертвах. Но что поделать: народу нравилось, да и отвлекать люд надо было, иначе будут судачить об одной войне.
В посаде было посвободнее: улицы пошире, а вместо теремов – избы. Дербник ударил лошадь в бока, и та побежала резвее. В ушах засвистел ветер. Марья смотрела то в одну сторону, то в другую, замечая покосившиеся крыши, хмельных мужиков. Долетал до нее и хохот девок. Свободнее жилось в посаде, но и беднее. Недаром говорили, что петухи за детинцем кричали реже.
– Держись, княжна! – вскрикнул Дербник.
Они понеслись по Гданецу, минуя главные ворота. И правильно – их было видно с заборола[26], где постоянно находились стражники. Другое дело – дальние, туда витязи отца захаживали редко. Знатный человек через них не поедет – только темный люд, желавший навестить родню или прогулять последнее. Даже вид у тех ворот был мрачный – обветшалые, кривые доски, небольшие разломы, ухмыляющийся конек вверху – топорный, как будто вырезал его редкостный неумеха.
Вот тут стало страшно и дико. Марья прижалась спиной к Дербнику. До чего же Гданец был непохож сам на себя! Зато пропустили, не взглянув толком – стражники молча приняли янтарный камушек из рук Дербника и кивнули.
Теперь пути назад не было. Конь заплясал по большаку с радостным ржанием и понес их вдаль. Кажется, он чувствовал себя свободнее. По обе стороны стелилось омертвевшее поле. Ни колоска – все давно срезали, запрятали в зерновые ямы[27]. Еще седмица – и земля начнет покрываться изморозью по утрам.
Большак раскидывался все шире. Гданец за спиной мельчал, таял, становясь тенью. За полем показались слободы. Дербник остановил коня.
– Можно еще передумать, княжна, – заговорил он. – Уедем дальше – будет поздно.
Непроглядный лес, Хортынь, где Марья никогда не бывала, Черногорье. И котомка, в которую вшито слишком многое. Кроме каменьев, еще и кусок бересты со свежими чернилами. Марья сама записала все, что знала о проклятии чародеев.
Все, что могло ей пригодиться для освобождения Лихослава.
– Поехали, – поджала губы Марья. – Хватит вопросов.
Ветер свистел в ушах, нещадно бил в бока, словно не хотел пускать их дальше. Конь несся, дрожало седло, развевалась грива. Хорошо, что Дербник не стал перечить, иначе пришлось бы искать другого. А это куда сложнее, чем копаться в старых записях, перебирать берестяные грамоты в чужом тереме, спрашивать Любомилу о чарах, что вились, как лестницы – одна ступенька, другая…
Это не просто сказать: «Защищай меня», – а довериться, не по-княжески – по-людски. Оттого и страшно: мало кто останется за спиной, а не побежит к отцу. Он-то наверняка вознаградил бы, приблизил к себе, поделился милостью, что уже немало для простого витязя или перевертыша.
