То ли дело – княжна, которая едет рядом со слугой, сидит на грязной, непокрытой лавке, перескакивает через поваленные деревья и говорит с Лешим, прося о милости. Еще меньше Дербник мог представить, как Марья осматривает серые скалы, стучит по камням, ища ход, и зовет проклятого чародея.
– Эка лебедь! – цокнул мужик, ехавший в старой телеге. – Садись ко мне, краса, подвезу!
Марья словно окаменела. Дербник молча пустил Березника в галоп. Он не собирался браниться при княжне или бросаться на мужика. Так они и до вечера не доедут.
– Лучше на свою рожу погляди! – бросила мужику Зденка и звонко засмеялась.
Еще немного – и Дербник поверит ее словам. Только разве ж могла Зденка сбежать из птичника, прихватив один из лучших луков? Хорошего оружия у них всегда хватало, но Сытник запрещал уносить его, пойди еще выпроси! Нет уж, слишком явно проступала тень Пугача. Она вела Зденку вслед за Марьей, приказывала ей врать и притворяться, давать клятвы, не имеющие силы, чтобы завоевать доверие княжны.
Дербник же видел Зденку насквозь. И знал: лучше бы ей оставаться в Гданеце, потому что – видят боги – со дня на день они передерутся. Наступит миг, когда она себя раскроет. Может, завтра или послезавтра, а может, у самого Черногорья.
– Не бойся, – прошептал Дербник. – Мы тебя в обиду не дадим.
– Знаю, – кивнула княжна.
То ли испуг прошел, то ли Марья спрятала его глубоко внутрь. Что только творилось у нее в голове? Видит ведь, какие избы им попадаются, какие мужики – и все равно стоит на своем. Как будто что-то гонит ее в эти треклятые горы, не дает покоя. Тьфу!
Дербник крепко сжал поводья. Он чувствовал, как Березнику потихоньку надоедает галоп. Лишь бы дотерпел до Сварожиного Яра. Там отогреется, переведет дух. Лучины в дороге тянулись, подобно прогулкам Мораны по городам. Перелесок перетекал в поля, а поля – в перелесок. Марья порой с тоской глядела на шапки изб, а потом отворачивалась.
Зденка – что удивительно – не спрашивала, куда они едут и зачем. Может, оно и к лучшему. Наверное, Пугач думал вернуть Марью, а после – расспросить вместе с князем и боярами. Или приплести Совет. Кто там знает, чего они нарешали? Вот если бы мир настал – дело другое, а остальное – так, переливание из пустого в порожнее.
Не верил Дербник в князя Мирояра, да и время его уходило постепенно. Благодарил, кланялся, радовался, когда стоял поблизости – и не верил. Как и прочий люд, что уже давно не ждал перемен и надеялся на милость богов.
Зденка не понимала, на кого злилась больше – на безрассудную княжну, на Дербника или на себя. Ведь не лучше этого бревноголового глупца! Не выспавшись, рванула на большак, выслеживала, пока не увидела двух всадников на одном коне, не почуяла, что нашла. Как говорят, получи и не жалуйся.
Перед ними вырастал Сварожин Яр, увешенный лентами и блеклыми листьями. У ворот запахло медом и травами. А встретили их витязи с дегтем на лице, веселые и хмельные.
– Чегой-то у вас? – Зденка склонила голову набок. Вроде не нечистые. Да и мертвяками вообще не пахло. Может, удачная охота? Кабана какого завалили или медведя?
– Голод гоним, – лицо стражника на миг омрачилось. – Зима скоро, сами понимаете. Посадник решил смехом да песнями зиму голодную отогнать.
– Авось боги смилостивятся, – второй улыбнулся еще шире. – А нет, так хоть нагуляемся от души, а, брате?
И пропустили их. Перед Зденкой появились оживленные улицы. Девки в лучших нарядах, с венками из золотистых листьев и калины, бегали вприпрыжку с молодцами и хохотали. Всюду галдели, куда ни глянь. Корчмы трещали по швам, гремели песни вперемешку с шутками. Похабщина мешалась с нежностью, да так, что аж у Дербника покраснели уши. Чего уж говорить о княжне!
Зденка мельком взглянула на Марью. Та ерзала и, казалось, хотела с головой зарыться в рубаху и стать глухой. В детинце если и пели, то только о богах, природе и чистой, что колодезная вода, любви.
– Надо найти постоялый двор да поскорее, – пробурчал Дербник. Переживал за княжну, как иначе.
Они свернули к переулку, на узкую полупустую улицу, вдоль которой тянулись избы. На тынах висели рушники и обереги, в каждом окошке горела хотя бы одна лучина. Размахнулся посадник, ой размахнулся! Неразумно это было – смеяться в лицо Моране!
В конце улицы виднелся постоялый двор. Он гудел как пчелиный улей. Веселье разлеталось по всей округе, и каждый прохожий словно подхватывал эту волну и вносил что-то свое. Среди шума звенели гусли, следом за музыкой летела песня:
