Дербник вернулся с полными кружками. Стало неловко. Вышло так, что Зденка сидела прямиком между ними, голубками. Впрочем, Марье было явно не до нежностей – она с охотой уплетала снедь, запивая квасом. Щеки разрумянились, коса растрепалась, зато как она вся светилась, от подола до головы! Словно сама Мокошь вселилась в княжну, ясная и нежная.
Иначе как объяснить, что даже Зденке рядом с ней становилось легче? Все тревоги растворялись в молочном тумане. А может, дело было в гуслях и общем веселье. Вся корчма пропиталась хмелем и травами! В стороне мелькали ленты, бусы, мониста, вывернутые кожухи, перепачканные сажей лица.
Хвалебные песни сменялись шутливыми – и наоборот. Одну из них затянули все разом:
Марья тоже подпевала, едва слышно, но уверенно. Это была не просто песня – молитва Мокоши и Матери – сырой земле. Обе они берегли людские жизни, обе могли защитить: одна – с помощью прялки, другая – через золотистые колосья.
Когда музыка стихла, мужики переглянулись и снова начали болтать о своем. Спорили, шутили, делились сплетнями, жаловались, торговались… Зденка отпила кваса и поняла, что мир перед глазами начинает плыть. Смешки, снедь, напряженное лицо Дербника – все дрожало, растворялось по капле.
– Пойдем в светлицу? – она схватила последний кусок мяса и принялась жадно есть. Сытости много не бывало в дороге. Лучше набить живот так, чтобы трещало, и хорошенько запомнить этот вечер. Оно, воспоминание, ведь будет согревать лютыми ночами в Диком лесу.
– Сперва в баню хотелось бы, – Марья зевнула.
Зденка поморщилась. Нет, она и сама собиралась помыться, но баня-то тут не княжеская – общая. Наверняка с похабщиной. Эх, как будто у них есть выбор!
– Ну пошли, – Зденка пожала плечами. – А ты, Дербник?
– Потом, – он раздраженно отмахнулся. Ну конечно, мы же… бревноголовые, вот. Мы будем сохнуть по княжне, обреченно вздыхать и бояться чихать рядом. Тьфу.
Дербник решил дождаться их в светлице. Зденка повела Марью через сени во двор, а оттуда – в предбанник. Она не ошиблась: внутри творилось такое, что не опишешь словами. Княжна не знала, куда прятать глаза – то нарочито внимательно рассматривала пол, то косилась на расписные створки окна. В корчме пели и гремели посудой, а здесь – миловались и шутили друг над другом.
Зденка отвела княжну к дальним лоханям. В травяном пару вились тела – женские и мужские. Кто-то обнимался, кто-то тряс можжевеловым веником, кто-то прижимал кого-то к стене. Да уж, это княжна Марья запомнит надолго!
Зденка распустила косу и скинула рубаху вместе с портами. Стесняться некого – все и без того заняты.
– Я все еще с тобой, княжна, – прошептала она. – И кулаки мои тоже при мне.
Страшно было представить, какая борьба идет в голове у Марьи. Игрища игрищами, а раздеться на виду у чужих мужиков слишком вопиюще для княжны. Но она сдалась и начала медленно стягивать рубаху. Видимо, поняла: либо так, либо никак.
Зденка обрадовалась. Ей нравилось смотреть, как в Марье – почти богине для простого люда – проступает что-то человеческое и простое. Княжна не показывала пренебрежения и с благодарностью принимала все, что давали. И это… лишь еще больше возвышало ее.
Кажется, Зденка начинала понимать, отчего Дербник так сох по ней и не глядел на других девок. В ребрах закололо. Сердце сжалось, и из него выплеснулась досада. Будь Марья заносчивой и глупой, Зденка позволила бы себе и злобу, и зависть, и, может, даже ненависть. Но нет, совсем ни капли – княжна как-то странно располагала к себе, покоряла добрым сердцем. Ай, нави с ним, с этим Дербником!
Зденка плеснула на плечо горячей воды и хохотнула. Ей нравились жар, пахучий дым и тени, что проступали по стенам. Кажется, одна из них оскалилась, а может, это уже бурлил хмель в голове.
Тела слипались в кучу и оборачивались грудой костей – серой, шипящей, с когтистыми руками. Жуть какая! Зденку передернуло. Не стоило ей вспоминать навей, ох не стоило. Пришли ведь – и теперь кружили голову, не давая различить, где морок, а где настоящее.
А потом мир затянуло мглой, теплой, убаюкивающей и удивительно мягкой.
Хорсов плащ напоминал Дивосилу про павших в Ржевице. Кровавый, солнечный, холодный из-за дыхания Мораны, он играл со свечой, прыгал по стенам, покрывая охапки засушенных трав. В углу спокойно спали воронята. Пугач, сидя рядом, задумчиво смотрел на них.
