Вымывшись, Сова сидела на лавке и болтала ногами. Она тоже помолодела и превратилась из уставшего перевертыша в ладную девку. Марья призадумалась: не оттого ли Сова вечно злится? Может, ей хочется носить длинные рубахи, ходить на ярмарки и высматривать жениха, а не набивать синяки в птичнике?
– Из какого ты рода? – тихо спросила Марья.
Сова вздрогнула так, словно ее ударили. Больно, прямиком в живот.
– Мы не помним свой род, княжна, – глухо отозвалась она. – А род не помнит нас.
Марья прикусила губу и отвернулась, встав боком между стеной и… всем остальным. Там, где все стонало, шептало, извивалось и напоминало те бесстыдные игрища на Купалу, о которых трепались сенные девки. Что-то подобное о птицах ей рассказывал Дербник. Как же она могла забыть! Глупо вышло.
– А что ты собираешься делать, – она замялась, пытаясь подобрать нужные слова, – когда все закончится?
– Закончится? – Сова удивленно взглянула на Марью. – Княжна, у нашей службы нет конца. Мы живем, чтобы умереть за твой род, за терем и земли.
Среди волн пара закружилась неловкость. Сердце заныло, из души поднялись старые воспоминания: вот она, вот отец, а в стороне – дружина и крылатые помощники. Они прилетали с разными вестями со стороны Ржевицы и всегда возвращались назад.
Сова отвернулась, не желая продолжать разговор. Нужно было что-то сделать! Недолго думая, Марья осторожно приблизилась и обняла ее. Грубая кожа, рубцы, шрамы, неровные пряди – и это лишь малая часть того, чем приходилось платить.
– Благодарю, – шепнула на ухо. Затем провела пальцами по рубцам на шее и отстранилась. – Я ценю это, Сова, – Марья прикусила губу и добавила: – Я ценю вас всех.
В этот миг она жалела, что почти не говорила с Сытником. Они редко виделись, да и то – на княжеском пиру, среди лучших воинов, бояр, чародеев. Марью занимали другие речи. А ведь могла бы разузнать побольше, попросить его обходиться с женщинами из птичника помягче. Эх, многое могла бы!
Кто знает, может, тогда у Совы было бы на пару шрамов меньше?..
Когда они вышли наружу, радостные и распаренные донельзя, их окружила темнота. Возле конюшни догорала лучина, в небе клубились тучи, закрывая звездное покрывало, а под ногами свивались в покрывало прелые листья.
– Славься, Перун! – счастливо крикнула Сова. – Лей густой дождь, не жалей воды!
– Дороги станут болотом, – заметила Марья. Она не разделяла ее радости, хоть и понимала причину.
– Даже по болоту можно проехать, княжна, – прищурилась Сова. – Но никак не пролететь птицей.
О, вот на что она намекала! Ни один сокол не увидит их сквозь завесу ливня, разве что с чарами, но, чтобы поворожить, придется остановиться в сухом месте и развести костер.
– Славься, Перун, – произнесла Марья с мольбой. Если отец послал птиц на их поиски – значит, те вот-вот доберутся до Сварожиного Яра. Но плащ Перуна, его стрелы и слуги… Они могут стать препятствием на пути.
И пусть станут.
…В отведенной им светлице было сыро. Сова облегченно вздохнула, когда Дербник отдал ей тул и налучье, а затем легла на солому.
– Зря ты в баню не пошел, – усмехнулась она.
– Позже, – шикнул Дербник. – Нечего мне там было делать.
Марья вздохнула и присоединилась к Сове. Соломенных мешка было два. Второй полностью достался Дербнику. Он заслужил, и не только это – намного больше. Если все получится, у него будет славная светлица, теплая и с огромной лавкой.
А пока – спать. Усталость брала свое, да и о доле Совы следовало подумать. Всех не спасти, конечно, этих – можно и нужно.
Еще через миг Марья провалилась в сон. Под ногами выросла сырая земля, за спиной каркнул ворон, мол, беги, чего стоишь. И она понеслась по лесу. Хрустели листья, на небе свирепствовал Перун, а за спиной хрипела птица и вопило неведомое чудовище, отдаленно напоминавшее кого-то из Совета.
Оно жаждало заполучить Марью.
Чаща подсказывала: «Достигни гор – и оно исчезнет». И Марья послушно бежала в сторону скал, по крутой тропке, все выше и выше. Чудовище ревело. Оно не хотело отступать.
Деревья качались на ветру, на черной земле начали проступать капли крови. Но откуда? Чем дальше к перелеску, тем больше, словно скала лезвиями резала чащу и убивала в ней все живое.
Когда лес поредел, Марья обернулась и увидела израненное чудовище, что едва волочило мохнатые лапы и стонало.
Оно просто хотело жить.
– Княжна! – чужой голос прорвался сквозь Перуновы тучи. – Княжна! Марья!
Лес, горы, чудовище, сырая земля – все пошло трещинами, стало рваться, оставляя за собой черноту. Холодные руки схватили Марью и потянули прочь. Она вздрогнула. На какое-то мгновение страх ослепил ее.
– Княжна! – едва слышно, но твердо позвала Сова. – Нам пора в дорогу.
Лучи Хорса пробивались сквозь створки. Каким долгим казался путь и каким коротким – отдых. Неужели прошла целая ночь? Марья протерла глаза и потянулась, прежде чем подняться.
