Не бросил их в костер, не побежал к князю. Он не ждал от Пугача этой милости.
– И я рад твоему беспокойству, – вздохнул Пугач. – Было бы глупо убивать их. Нам ужасно не хватает крыльев.
Ну да, конечно. О загубленных жизнях он думал в последнюю очередь, и в этом Дивосил винил Пугача больше всего. Так, как Совет и бояре винили самого Дивосила за простые рубахи.
Дверь хлопнула. Любомила вернулась и сразу рухнула на лавку. Вспотевшая, уставшая. Наверное, ходила к князю или в гридницу, помогать витязям вправлять кости и перематывать раны.
– Чародеи совсем распоясались! – зло бросила она. – Возомнили себя умнее княжеской ведуньи, хоть сами пьют да шляются без дела.
Пугач многозначительно хмыкнул, мол, я же говорил. Видимо, побег Марьи разворошил этот пчелиный улей. Пчелы испугались, заметались и теперь жалили всех, кто чем-то не угодил.
– Пустили слух, что я им отраву даю вместо целебных отваров! – возмущалась Любомила. – Доложили князю, подговорили пару сенных девок… Ай, гадость!
– А князь что? – спросил Пугач.
– А что князь? – воскликнула ведунья. – Пообещал разобраться, да только некогда ему. Завтра у тысяцкого будем говорить.
Терем тысяцкого стоял рядом с княжеским, и неудивительно: он решал все споры, а если не мог, то отдавал на суд богов. Теперь ему предстояло решить, врет ли Любомила. Дивосил догадывался, что его непременно позовут, а потом обвинят вместе с ведуньей.
А еще ведь были воронята. Правда, черные перья исчезли, на их месте багровела кожица. Ничего – исцелятся. Лишь бы никто не пронюхал.
– Защити их, – Дивосил взглянул на Пугача. – Если вдруг…
– Само собой, – он кивнул.
Одни только боги знают, как сильно переменится их жизнь. Да, мысль с капищем хороша, надо сходить, и не только ему.
Дивосил взял с подоконника мятный отвар и подошел к Любомиле. Ведунья хлебнула, затем жестом показала, что хватит.
– Стара я уже мяту пить, – объяснила она. – Сердце не выдержит.
Любая трава могла стать ядом, если смешать ее не так, не с тем или дать тому, чье тело ее не переносит. Вот где был корень беды, тонкий и торчащий из недр мглы.
Любая трава могла убить, и все чародеи – да и простые люди – прекрасно знали это.
Игрища захлестывали Гданец по праздникам. Марье приходилось наблюдать, как молодцы хватают девок, а те смеются и деланно сопротивляются, и это было славно. Народ радовался, боги тоже. Саму Марью на игрища не пускали, отчего она огорчалась, но со временем смирилась и поняла: у нее на плечах – целое княжество, и хорошо бы его сохранить. Ей не петь и плясать, а прятаться от чужих глаз и ушей, подслушивать через верных витязей и думать о войне и зиме.
Марья и не думала, что когда-нибудь окажется посреди игрищ или в общей бане, где пахло древесиной, травой и потом, а девки и парни миловались, словно в последний раз. Хмельные, манящие, завораживающие. Некоторые даже не сняли венков.
Сова невозмутимо намывала тело и, казалось, не замечала жарких поцелуев и страстного шепота. Может, ей не впервые? Марья никогда не задумывалась, как купались обитатели птичника.
– Чем раньше ляжем в постель, тем лучше отоспимся. – Сова коснулась ногой лохани, намекая, что нужно поторопиться. – Выедем до рассвета. Понимаешь?
Марья кивнула и отвернулась к стене. Не думать, не смотреть, представить, что горячая вода и травяной веник – это весь мир. Она до безумия устала и замерзла, спину сводило после долгой дороги. Как же тяжело, оказывается, сидеть неподвижно и отбивать себе бедра, трясясь на коне!
Больше воды, больше целебных трав. Натереть кожу докрасна, промыть засаленные пряди, вдохнуть пар и продолжить. Марья не жалела себя – помнила: чем румянее, тем дольше сохранится краса. Этому ее научила Вацлава. Да, больно, а если переборщить, то будут волдыри, зато тело не усохнет раньше времени.
