Горыня же светился от гордости и разошелся так, словно целый век не хвастался перед молодицами. Княжна кивала, улыбалась и пила, и лучше бы это была показная вежливость, как принято у всех родичей Мирояра, бояр и всяких купцов. Хитро: Марья сама же заметила неладное, а теперь спокойно ворковала с Горыней. Сразу видно – выросла в тереме. У Сытника-то споры, недомолвки и ссоры решались иначе – кулаками, ножами, стрелами, реже – хмелем. Да, князьям и – особенно – их дочкам не положено биться. У великих белоручек все всегда было сложнее.
– Пойду проведаю Дербника, – Зденка вытерла руки о рубаху и, оставив недоеденную кашу, вышла из горницы в сени, а оттуда – к захудалому двору.
Кривая луна висела в небе, через несколько дней станет полной, круглой, словно хлеб у хорошей хозяйки. Вокруг нее рассыпались огоньки, точно стежки Мокоши. И ни облачка. Может, Мать укрыла кроны одеялом и спрятала Дикий лес от злой сестры?
Зденка минула тын и зашагала к избе ворожеи. Сердце забилось быстрее из-за неясной тревоги. Жутко, когда впереди ни одного оберега от нечисти, ни одного окошка, где горела бы свечка или лучина. Горыня говорил, что перевертыши редко жгут огни, ведь звериные, птичьи глаза хорошо видят в темноте.
И все же Зденка чувствовала себя голой. В лесных оборотнях текла кровь Велеса, почти не смешанная с человеческой. Среди них простая сова, привыкшая к теплу, мясу, двум ногам и рукам, – выродок. Такую и убить не жалко, лишь бы род не позорила.
Недаром чутье подсказывало: глядят чужие глаза невесть откуда, нелюдские, оценивают, как движется, что делает, о ком волнуется, выжидают, решая, схватить или отойти, чтобы не мешать. Оно и понятно – не доверяли перевертыши чужакам.
Зденка постучала в дверь. На другом конце деревни завыл волк. Видать, вернулся с охоты или, наоборот, собирался в лес за добычей. Ему вторили еще двое. С дерева, стоявшего неподалеку, сорвался филин и с уханьем взлетел в небо.
Сердце заныло. Как же страшно! А вдруг пугают нарочно? Пытаются сказать, чтобы убирались подальше и забыли дорогу в деревню. Зденка и рада бы – осталось пережить ночь и выехать на заре.
– Снова ты, – Забава открыла дверь и впустила ее. – Бегаешь словно к помирающему.
– Я волнуюсь, – она старалась говорить спокойно. – Мне не все равно, что происходит с моим, – поджала губы, – братцем.
Ворожея усмехнулась. Зденка собрала волю в кулак и пробежала сени. Неважно, что знала и думала Забава – лишь бы не болтала лишнего.
– Вернулась, – Дербник сидел на лавке и допивал очередной отвар. Заговоренная вода вместе с травами творила чудо: еще вчера он был бледным, а теперь от слабости не осталось и следа.
– Ага, – Зденка устроилась рядом. – Хорошо, что ты живой.
Ай, вот ведь язык! Хотела сказать, мол, рада, ведь тревожилась сильно, но отчего-то не смогла. Не потому ли, что Дербник поправил рукой спутавшиеся кудри и в упор взглянул на нее? Ну что за очи, а! Так и переливаются медом.
– Скажи мне, – начал он, – что такого тебе наобещал Пугач?
– Ничего, – огрызнулась Зденка. – Ничего, веришь ли!
Дербник покачал головой и отвернулся. Не поверил.
– Я видел, как вы уходили в город. А потом ты начала вертеться вокруг него так, словно хотела выпросить что-то или ждала одобрения.
Про птичий день он умолчал, и на том спасибо. Зденка не знала, что ответить: да, она вилась возле Дербника, иногда чуть больше, чем следовало. Сказать правду – засмеет и начнет сторониться.
– Да, уходили, – она прикусила губу. – Да, Пугач хотел, чтобы я следила за княжной, но уехала я по своей воле.
– Зачем? – удивился Дербник. – Разве тебе не жилось спокойно в тереме? При князе да в тепле!
Забава засмеялась, и это стало последней каплей. Зденка шикнула на нее и… замерла. Они находились посреди леса, в деревне оборотней, а впереди стелилась нелегкая дорога в Хортынь, а в Хортыни – путаница с посадником и еще невесть кем. Дербнику и Марье придется нелегко, да и ей достанется. Зачем тогда усложнять? Вешать еще одну ношу, мол, на, тащи этот мешок, да без волокуши[40]и не вздумай жаловаться – сам нарвался.
– Чутье, – невозмутимо ответила Зденка. – Испугалась за вас, веришь ли! Думаешь, хорошо мне в птичнике зерно клевать, пока сердце в ребрах скачет!
– Ежели так… – в его голосе мелькнуло сомнение, – славно. Я рад твоему беспокойству.
Дербник глотнул отвар, поморщился и поставил кружку возле лохани с водой. Хоть бы поверил!
– Как княжна? – теперь он смотрел иначе, с нескрываемым любопытством. – Жива, цела, сыта?
Зденка сдержалась, не выругалась, хотя сердце болезненно сжалось. Конечно, ей не сравниваться с Марьей – та и в обносках держалась гордо, а голос и говор у нее словно медовое варево.
– Славно, – пришлось отвести взгляд. Краснеть, бледнеть, казаться то злой, то тихой за одну лучину Зденке не хотелось. Это в птичнике можно было отмахнуться, мол, Сытник загонял или кровавый хмель голову закружил, а здесь – как в голой степи: все видно. И Забава ехидно усмехается. Вот же навья девка!
