– Что ты знаешь о том, как вообще работает система? Разве справедливо, что я нахожусь в тюрьме почти год, просто ожидая суда? Разве правильно, что мой адвокат ни разу не спросил меня: «Эй, Крис, что произошло на самом деле?» – Он обратил на мать холодные голубые глаза. – Ты думала об этом, мама? Этот суд закончится через день. Ты думала о том, какой краской выкрасишь мою комнату, когда меня заберут на всю оставшуюся жизнь? О том, как я буду выглядеть в сорок, пятьдесят, шестьдесят, находясь все это время в каморке размером с гардеробную?
Он весь дрожал, взгляд выражал безумие, и Гас испугалась, что он сейчас сорвется.
– Крис, – успокаивала она, – этого не случится.
– Откуда ты знаешь? – выкрикнул он. – Откуда ты знаешь, черт подери?!
Краем глаза Гас заметила, что надзиратель сделал шаг в их сторону. Она чуть качнула головой, и он вернулся на свой пост у лестницы. Потом нежно коснулась руки Криса, стараясь скрыть собственный страх при виде дрожащего, покрасневшего сына. Она осознала, какое это, должно быть, напряжение – в восемнадцать лет видеть, как чужие люди решают твою судьбу. Как раз об этом говорил ей Джеймс: в зале суда Крис носит маску. То, что он просто способен сидеть там без срывов, говорило о его решительности, его характере.
– Дорогой мой, я понимаю, почему это так пугает…
– Нет, не понимаешь.
– Понимаю. Я твоя мать. Я знаю тебя.
Крис медленно повернул голову – готовый к нападению бык.
– Да ну? – переспросил он. – И что же ты знаешь?
– Я знаю, что ты тот же замечательный сын, которого я всегда любила. Я знаю, ты справишься с этим, как справлялся со всем остальным. И я знаю, что присяжные не станут приговаривать невиновного человека.
В этот момент Крис трясся так сильно, что рука Гас соскользнула с его плеча.
– Но ты не знаешь, мама, – тихо произнес он, – что это я застрелил Эмили.
Сдерживая рыдания, он повернулся и взлетел по лестнице к надзирателям, которые надежно запрут его.
Как во сне, Гас дошла до пропускного пункта, получила пропуск и вышла за дверь тюрьмы, которую отпер перед ней надзиратель, потом сумела как-то дойти до своей машины, но на парковке упала на колени, и ее вырвало. «Я твоя мать, – сказала она недавно. – Я тебя знаю». Но очевидно, не знала. Вытерев рот рукавом куртки, она уселась за руль, вслепую пытаясь вставить ключ зажигания, но поняла, что не в состоянии вести машину. Крис сам сказал, это ясно как божий день. Он застрелил Эмили. И пока Гас защищала его от слухов и клеветы, от равнодушия собственного отца, она выставляла себя дурочкой.
Ее мозг терзали мелкие жала: рубашка Криса в больнице, вся залитая кровью; нежелание Криса говорить с доктором Файнстайном; признание Криса в том, что он никогда не помышлял о самоубийстве. Гас прижалась лбом к рулевому колесу и тихо застонала. Крис, о господи, Крис убил Эмили!
Почему она не сумела раскусить его?
Гас включила передачу и медленно выехала с парковки тюрьмы. Она поедет домой и расскажет все Джеймсу, и он решит, что делать… Нет, она не может сказать Джеймсу, потому что тогда он скажет Джордану Макафи, и даже скудные познания Гас в защите по уголовным делам подсказывали ей, что это плохая идея. Она поедет домой, притворившись, что не навещала сына в тот вечер. Утром все будет выглядеть по-другому.
А затем ее вызовут свидетелем.
Гас была поражена тем, что в правовой системе существует иммунитет, защищающий тебя от дачи свидетельских показаний против мужа, но нет ничего, что помогло бы оградить тебя от дачи показаний против твоего ребенка. Это странно, поскольку у ребенка есть твоя улыбка, или твои глаза, или по меньшей мере твоя кровь, бегущая по его венам. Гас с гораздо большей готовностью стала бы свидетельствовать против Джеймса, чем против Криса. И в ее измученном мозгу это было бы не вероломством, а проявлением материнства.
На ней было платье цвета граната, присборенные рукава которого лишь подчеркивали тот факт, что ее била неудержимая дрожь. Гас приклеила на лицо улыбку, зная, что если чуть разожмет губы, то тут же выболтает то, что знала. Она стояла за двойными дверями зала суда. Джордан сказал ей, что она будет первым и единственным свидетелем, вызванным в этот день. Напротив нее стоял невозмутимый судебный пристав.
Вдруг дверь открылась, и ее повели по проходу зала суда. По пути она все время смотрела в пол. Усевшись на свидетельское место за ограждением, она подумала: насколько оно больше той камеры, в которую Криса запрут на всю жизнь?
Гас знала, что Джордан хотел, чтобы она сразу, как сядет, взглянула на Криса, но она опустила взгляд себе на колени. Она чувствовала присутствие сына рядом, словно ее притягивало к нему магнитом. Ей казалось, его нервы звенят почти так же громко, как и ее. Но если бы она подняла глаза, то расплакалась бы, она точно это знала.
Но вот перед ней положили толстую потрепанную Библию. Судебный клерк попросил ее положить левую руку на Библию, а правую поднять.
– Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, и да поможет вам Бог?
