– Думаю, полгода, – ответил Крис. – В тот день, когда она родилась. – Вспоминая, он подался вперед. – Мы каждый день играли вместе. Она жила по соседству, и наши мамы постоянно общались, так что это было естественно.
– Когда вы начали встречаться?
Крис нахмурился:
– Не помню точный день. Эм запомнила бы. Это получилось само собой. Все ожидали этого, так что это не стало большой неожиданностью. Однажды я посмотрел на нее и не узнал Эм, а увидел красивую девочку. И вот… ну, вы знаете.
– У вас была близость?
Крис почувствовал, как от воротника рубашки вверх поднимается волна жара. Эту тему ему не хотелось обсуждать.
– Разве я обязан говорить, если не хочу? – спросил он.
– Ты ничего не обязан мне говорить, – сказал доктор Файнстайн.
– Ну, значит, я не хочу.
– Но ты любил ее.
– Да, – ответил Крис.
– И она была твоей первой девушкой.
– Ну да.
– Тогда откуда ты знаешь? – спросил доктор Файнстайн. – Откуда ты знаешь, что это была любовь?
Он спросил это не из злобы или чувства противоречия, а просто как бы удивился. Если бы Файнстайн напрямую говорил обидные вещи, как та стерва-детектив, Крис сразу замкнулся бы. Но, по сути дела, вопрос был правильный и веский.
– Меня к ней тянуло, – осторожно начал Крис, – но было и что-то большее. – Он на миг прикусил нижнюю губу. – Однажды мы на время перестали встречаться. И я стал тусоваться с девчонкой, которую всегда считал горячей, чирлидером Донной. Я вроде как помешался на Донне, хотя продолжал дружить с Эм. Во всяком случае, мы стали с той девчонкой ходить в разные места, развлекались вместе, но я понимал, что знаю ее не слишком хорошо. Я придумал себе, что она гораздо интереснее, чем была на самом деле. – Крис глубоко вдохнул. – Когда мы с Эм снова стали встречаться, я понял, что она не обманула моих ожиданий. Даже наоборот, она всегда была лучше, чем мне казалось. Вот это, по-моему, и есть любовь, – тихо закончил Крис. – Все задним умом крепки, но тогда мне ничего не хотелось менять.
Он замолчал, и психиатр поднял на него глаза:
– Крис, а какое твое самое раннее воспоминание?
Вопрос застал Криса врасплох, и он громко рассмеялся:
– Воспоминание? Не помню. Ой, постойте! У меня был тот игрушечный поезд с кнопкой. Когда нажмешь на нее, поезд гудит. Я помню, что нажимал на нее, а Эмили пыталась отнять у меня игрушку.
– Что-то еще помнишь?
Крис сложил ладони домиком и задумался.
– Рождество, – сказал он. – Мы спустились вниз, и там вокруг елки бегал электрический поезд.
– Мы?
– Угу, – ответил Крис. – Эмили была еврейкой, и они с родителями приходили к нам праздновать Рождество. Когда мы были совсем маленькими, она ночевала у нас в канун Рождества.
Доктор Файнстайн задумчиво кивнул:
– Скажи, есть ли у тебя какие-нибудь ранние детские воспоминания, не связанные с Эмили?
Крис попытался вспомнить что-то еще, как пленку, отматывая жизнь назад. Он увидел, как вместе с Эмили стоит в ванне и писает в воду, Эмили хихикает, а его мать вопит истошным голосом. Он увидел, как изображает снежного ангела, широко раскинув руки и ноги и толкая Эмили, которая делает то же самое.
Крис покачал головой:
– На самом деле нет.
В тот вечер, пока Крис был в душе, Гас осмелилась пойти в его спальню, чтобы прибраться. К ее удивлению, беспорядок был не такой уж страшный – в основном груда грязных тарелок. Гас разгладила покрывало на кровати и опустилась на колени, интуитивно ища под кроватью непарные носки или остатки еды, свалившейся вниз. Не отдавая себе отчета в находке, она наткнулась большим пальцем на твердые края обувной коробки. Открыв крышку, Гас нащупала страницы тайных кодов, дымчатые 3D-очки, нашла послания, написанные чернилами с лимонным соком, которые расшифровываются под светом лампочки. Господи, сколько им тогда было лет? Девять? Десять?
Гас взяла тайное послание, лежащее сверху. Круглым почерком Эмили оно категорически заявляло, что «мистер Поласки – придурок». Порывшись под отдельными листками, Гас нашла фонарик с севшими батарейками и зеркальце. Чуть улыбнувшись, хотя сердце ныло, Гас села на кровать и стала покачивать зеркальцем. Она смотрела, как запрыгал солнечный зайчик, проносясь над верхушками деревьев.
В окне спальни Эмили показалась ответная вспышка света.
Охнув, Гас поднялась на ноги и подошла к подоконнику. В окне спальни Эмили она заметила силуэт Майкла Голда, державшего в руке маленький серебристый прямоугольник зеркала.
– Майкл, – прошептала она, приветственно подняв руку, но в тот же момент увидела, что отец Эмили задергивает штору.
В среду в старшей школе Бейнбриджа состоялся вечер, посвященный памяти Эмили Голд.
Стены актового зала были увешаны ее рисунками и картинами – ее наследие. Прошлогодняя фотография Эмили, непомерно увеличенная, висела на заднике сцены. Свет падал так, что ее взгляд как бы жутковато следовал за теми школьниками в зале, которые менялись местами или вставали, чтобы выйти в туалет. На сцене сидели директор, его заместитель, главный консультант по профориентации и доктор Пиннео, эксперт по подростковой депрессии.
