Крис сидел в первом ряду вместе с группой преподавателей. Не то чтобы кто-то занял для него место, просто предполагалось, что он имеет на это право. В каком-то смысле это было даже хорошо. Он мог смотреть на фотографию Эм, не видя того, что обычно делают на собраниях ребята, – шепчутся, или доделывают домашку, или обжимаются в полумраке. Миссис Кенли, сидевшая рядом с Крисом, встала, когда директор назвал ее. Будучи учителем рисования, она, вероятно, лучше других знала Эм. Миссис Кенли немного поговорила о творческих способностях Эмили, повлиявших на ее душу, и о прочей чепухе, но это была приятная чепуха, подумал Крис. Эмили понравилось бы.
Потом встал доктор и долго распинался на тему подростковых суицидов. Тревожные симптомы и тому подобное, как будто любой школьник из актового зала может сталкиваться с ними так же часто, как с простудой. Пока он говорил, Крис теребил штанину джинсов, чувствуя на своем лбу его тяжелый взгляд.
Крис даже не успел сообразить, что происходит, когда треть зала – 363 ученика старших классов – поднялась на ноги и двинулась в заднюю часть зала. Учителя выстроили учеников друг за другом, и те гуськом стали подниматься на сцену. Каждый ученик, подойдя к портрету Эмили, клал перед ним гвоздику.
Теоретически это была хорошая идея. Но Крису, бывшему последним не по отношению к Эм, а просто потому, что никто не знал, что в первом ряду с учителями сидит ученик выпускного класса, все это показалось нелепым. Цветы были навалены огромной грудой, как на весеннем карнавале. Когда Крис взошел на сцену, то оказался там в одиночестве. Он бросил свою гвоздику поверх груды и поднял взгляд на гигантское лицо Эмили. Это была она, но в то же время не она. Отретушированные зубы – белые, как у супермодели. Ноздря размером с его голову.
Крис повернулся, чтобы спуститься со сцены, но увидел, что его подзывает к себе директор.
– Как один из ее близких друзей, – говорил мистер Лоренс, – Крис Харт, наверное, хочет что-то сказать.
Он почувствовал, как рука директора вцепилась ему в плечо и подтолкнула к возвышению с микрофоном, напоминающим голову гремучей змеи, приготовившейся к броску. У него задрожали руки.
Крис поймал себя на том, что всматривается в колышущееся море лиц. Он откашлялся, микрофон заскрежетал.
– О-о, – произнес он, отодвигаясь назад. – Простите. Это… нечто особенное – то, что вы сделали для Эмили. Я уверен, она смотрит на нас оттуда. – Он немного повернулся, щурясь от света прожекторов. – И она хотела бы сказать…
Он взглянул на груду поникших цветов, на усыпальницу, которую они воздвигли для Эм. Он без труда представил ее себе в заднем ряду вместе с ним, представил, как она насмехается над этим слащавым спектаклем, посматривая на часы – скоро ли прозвенит звонок.
– И она хотела бы сказать… – повторил Крис.
Позже он никак не мог понять, откуда это взялось. Но вдруг из глубины его души начал прорываться тот избыток эмоций, который накопился там за то время, как он по настоянию отца вернулся в школу. Все подействовало на него разом: и запах увядающих цветов, и эта показушная фотография, и сотни лиц людей, именно от него ожидающих ответов на свои вопросы, – и Крис вдруг засмеялся.
Поначалу он смеялся тихо, а потом разразился грубым хохотом, словно и не смеялся, а рыгал. Его смех звучал контрапунктом к абсолютной тишине зала. Он смеялся так сильно, что начал плакать.
Хлюпая носом, почти ничего не видя перед собой, Крис бросился к ступеням, ведущим со сцены. Пробежав по длинному проходу в центре зала, он вырвался через двойные двери в пустые коридоры школы и устремился к раздевалке спортзала.
Там было пусто – все были на собрании, – и он быстро переоделся. Оставив кипу одежды на цементном полу, он сразу пошел в бассейн. Его гладкая голубая поверхность – это стекло, подумал он, представив себе, как она разрезает его, когда он, нырнув, плывет под водой к глубокому краю.
Заживающая рана на голове саднила – ему только накануне сняли швы. Но вода была знакомой, как возлюбленная, и в ее просторных объятиях Крис слышал лишь собственное сердцебиение и прерывистое гудение обогревателя. Он скользил под водой, время от времени поглядывая на колеблющиеся открытые трибуны и флуоресцентные лампы. Потом намеренно, осторожно выдохнул воздух из носа и рта, истощая запас кислорода и чувствуя, как погружается дюйм за мучительным дюймом.
– Послушайте, – произнес голос уже более неприязненным тоном. – Живет здесь Эмили или нет?
Мелани так сильно сжала телефонную трубку, что побелели костяшки пальцев.
– Нет, – ответила она. – Не живет.
– А это шесть-пять-шесть-четыре-три-ноль-девять?
– Да.
– Теперь вы уверены.
Мелани прислонилась головой к холодной двери кладовки.
– Не звоните больше, – сказала она. – Оставьте меня в покое.
– Послушайте, – настаивал голос, – у меня есть кое-что принадлежащее Эмили. Можете передать ей, когда увидите?
Мелани подняла лицо.
– Что у вас есть? – спросила она.
– Просто скажите ей, – произнес голос, и на том конце повесили трубку.
Доктор Файнстайн, нахмурившись, открыл дверь в смежную комнату.
