Майкл молчал. Значит, она продолжает горевать по прошествии двух лет? Считает ли она, что у него с ней есть что-то общее? Закрыв глаза, он почувствовал, что, несмотря на теплую куртку, дрожит. Это неправда, это просто неправда. Он не знал мужа Фиби, но она не могла знать его так же хорошо, как он знал Эмили.
Так хорошо, подумал Майкл, что все это произошло как гром среди ясного неба?
Он почувствовал, как у него сжалось сердце, и осознал, что кругом виноват, потому что прежде всего не сумел разглядеть страдания дочери, потому что в своем эгоизме даже теперь думал в основном о том, как самоубийство Эмили характеризует его как родителя, а не о самой Эмили.
– Что мне делать? – пробормотал он, осознав, что говорит вслух, только услышав ответ Фиби.
– Постарайся выжить, – сказала она. – Делай то, что они не смогли. – Фиби вздохнула на том конце провода. – Знаешь, Майкл, я, бывало, сижу, раздумывая над тем, как объяснить случившееся, как будто можно было найти правильный ответ. Потом однажды до меня дошло, что, будь такой ответ, Дейв по-прежнему был бы здесь. И я подумала об этом… этом ощущении, которое никак не могла себе уяснить… и что Дейв это тоже чувствовал. – Она откашлялась. – Я до сих пор не понимаю, зачем он это сделал, но, по крайней мере, немного лучше понимаю, что творилось у него в голове.
Майкл представил себе, как страдала в душе Эмили, какая путаница мыслей царила в ее голове. И он в тысячный раз пожалел, что не проявил должного внимания и не попытался избавить ее от этой муки.
Он вновь пробормотал слова благодарности Фиби и повесил трубку. Потом, так и не сняв теплую куртку, побрел наверх по пустому дому. Войдя в комнату Эмили, он улегся на кровать, поочередно поглядывая на зеркало, школьные учебники, разбросанную одежду и пытаясь взглянуть на мир глазами дочери.
Фрэнсис Кассаветис был приговорен к шестимесячному сроку, но отсиживал его по выходным. Это была обычная форма наказания для тех, кто работал и должен был внести свой вклад в жизнь общества. Судья предписывал им являться в тюрьму в пятницу, а уходить в воскресенье, позволяя работать на неделе. Эти заключенные пользовались в тюрьме королевскими привилегиями, бо́льшую часть времени занимаясь поборами с менее удачливых заключенных. Тайно проносили в тюрьму сигареты, дозы наркотиков, тайленол – все что угодно, за деньги.
Войдя в блок строгого режима, Фрэнсис подошел вплотную к Гектору и спросил:
– Я твой мужчина?
Протиснувшись мимо Гектора, он двинулся к унитазу и вскоре вернулся, зажимая что-то в кулаке.
– Гектор, плати вдвойне. Из-за этой хрени у меня пошла кровь.
Крис увидел, как рука Гектора коснулась руки Фрэнсиса и мелькнула белая сигарета. Повернувшись, Гектор ушел в свою камеру.
Стив отогнул угол журнала, который читал:
– Фрэнсис снова принес ему сигареты?
– Наверное, – ответил Крис.
Стив покачал головой.
– Лучше бы Гектор вместо этого попросил никотиновый пластырь, – пробурчал он. – Возможно, Фрэнсису было бы легче его пронести.
– А как он проносит это? – с любопытством спросил Крис.
– Раньше прятал во рту, как я слышал. Но его поймали, и теперь он пользуется другой дыркой. – Но Крис продолжал тупо на него смотреть, и Стив покачал головой. – Сколько у тебя дырок? – многозначительно спросил он.
Крис залился краской. Стив повалился на спину, но потом вновь открыл журнал.
– Твою же мать! – пробормотал он. – Как, черт побери, ты сюда попал?!
Едва войдя в помещение с длинным обшарпанным столом, за которым сидели заключенные и родственники, Крис увидел свою мать. Он подошел к ней, и она обняла его за шею.
– Крис, ты в порядке? – погладив его по волосам, как маленького, со вздохом спросила она.
Надзиратель осторожно постучал Гас по плечу:
– Мэм, вам следует отойти от него.
Удивленная Гас отпустила сына и села. Между ними не было перегородки из плексиглаза, но это не означало, что не было барьера.
Крис мог бы рассказать матери, что в своде правил надзирателя – увесистой, как словарь, папке в переплете – указано, что визит может начинаться с краткого объятия или поцелуя (но не с открытым ртом) и заканчиваться подобным образом. В той же папке излагались правила, запрещающие курить, сквернословить и толкать других заключенных. Такие незначительные нарушения в обычной жизни в тюрьме расценивались как тяжкое преступление. В качестве наказания к сроку добавлялось еще какое-то время.
Гас потянулась через стол и взяла Криса за руку. Он только теперь заметил, что отец тоже здесь. Джеймс сидел, чуть отодвинувшись назад, словно боялся дотронуться до стола. Из-за этого он оказался почти напротив заключенного с татуировкой паутины на левой щеке.
– Приятно увидеть тебя, – произнесла мать.
Кивнув, Крис опустил голову. Если бы он высказал то, что лежало на душе – что ему надо домой, что за всю жизнь он не видел никого красивее ее, – то разрыдался бы, а он не мог себе этого позволить. Одному Богу известно, кто его услышит и как это может обернуться против него.
– Мы привезли тебе денег, – сказала Гас, доставая конверт, набитый купюрами. – Если понадобится еще, позвони.
