Богиня сосредоточила взор на Элейне, и девушке на мгновение показалось, что она глядит на полуденное солнце. Элейна дернулась, глаза слепило нечто, что не было светом. Ее ноги подкосились. Она опустилась обратно на койку. Лучащийся гнев исходил от Тетки Шипихи волнами, но голос оставался ровным и сдержанным.
– Такого рода вопрос прекрасно объясняет, почему отец держал тебя в неведении. Подслушивать хозяев дома – дурной тон, не забудь, от реки тебя спасает лишь мое гостеприимство.
– Простите, – сказала Элейна. Того требовали страх и инстинкт. Но пересилив себя, она подняла голову, встречая гибельный взор Тетки Шипихи. – Но да или нет?
Тетка Шипиха покачала головой, но Элейна не разобрала, имелось ли в виду «Нет, не приспешник» или «Нет, я тебе не отвечу».
– Отдыхай, котенок. Ты не так сильна, как тебе кажется.
На этих словах глаза Элейны закрылись. Она почувствовала, как укладывается на койку, словно это происходило где-то далеко-далеко, и даже когда холст поддержал ее тело, она продолжила падать. Глубокий сон без сновидений снизошел на нее.
Когда чья-то рука потрепала ее за щеку, возникло чувство, будто прошла уйма времени. Мысли медленно собирались вновь. Элейна увидела сидящую на стуле возле койки женщину с открытой зеленой шкатулкой на коленях.
– Эрья?
– Посмотри на себя. Пропотела насквозь! Спала как звереныш, – отозвалась та. – И сорвала мою припарку.
– Правда? Извините. Мне что-то снилось. Там была Тетка Шипиха и… мой прежний учитель?
– Опять ты про свои сны. Сядь, если получится. Надо бы тебя осмотреть.
Элейна пошевелилась. Она была до дрожи слаба, но вместе с тем присутствовала здоровая ясность. Как у пловца, уставшего, но выбравшегося на спасительный берег. Она повернула голову в одну сторону, потом в другую, осторожно напрягая мышцы и сухожилия, готовая к сопротивлению плоти. Сильная боль отступила, тело лишь только поскрипывало, как выделанная кожа. Старшая женщина удивленно вытаращила глаза и наклонилась поближе, щупая раненое плечо кончиками пальцев. Их давление порождало неприятные ощущения, но без той, воющей боли.
– Надо же, как быстро на тебе заживает. Давай-ка проверим пульс.
Элена протянула запястья, и женщина взялась за них, кладя пальцы на обе жилки. Закрыла глаза, чтобы прочувствовать ритм и напор крови Элейны. Ее внимание привлекла какая-то отметина. Темный кружок на левом предплечье, которого прежде там не было, и такое же, только бледное, его отражение на правом.
Эрья, удовлетворенно кивнув, отпустила запястья и вновь полезла в шкатулку. Элейна потерла эти отметины, но они глубоко въелись в кожу. Что-то они ей напоминали, что-то не совсем определенное. Фигурки на алтаре? Дразнящее воспоминание маячило совсем рядом, но рассеялось как мираж, стоило ей приблизиться к нему вплотную.
Она выставила руки перед Эрьей.
– А вот это… Что это такое?
Эрья без особого интереса взглянула и пожала плечами:
– На тебе благословение.
– На мне?
– Ага. К тебе прикоснулись боги, – сказала Эрья, и выражение ее голоса очень походило на жалость.
С первой оттепелью город переменился. Так бывало каждый год, и каждый год перемена ухитрялась происходить неожиданно. Наступило утро, и оно показалось совсем не таким, как в предыдущие дни. Тот же мороз – даже кусачий, – но с неким предвестьем, будто весь мир сделал вдох, набрав воздуха. Солнце чуть крепче поднажало на город, и после полудня послышался звук, не раздававшийся в Китамаре уже месяцами. Взамен снежной немой тишины или губительного рева ледяного дождя город забормотал сам себе на языке талой воды. Снег, что домовладельцы безуспешно счищали с крыш, начал ронять на булыжники улиц звонкие капельки. Мелкие каменные стоки, прежде покрытые снегом и льдом, зажурчали, как ручейки, устремляясь навстречу Кахону. В проездах и переулках неделями скрытый под снегом мусор с дерьмом вышел наружу уликою старых прегрешений, и стража ходила по улицам, взымая штрафы с любого, кто недостаточно быстро очищал свой внутренний двор.
Зяблики – алые, желтые, синие и оранжевые, – пропавшие с той поры, как воронье спустилось на город прибирать остатки урожая, появились вновь как по мановению уличного фокусника. Немногочисленные деревья, упорно пробивавшие себе путь к свету, чуточку дальше вытягивали свои ветви со смиренными, поникшими листями и намечающимися зелеными бугорками, что потом станут почками, потом цветами, а потом сливами, яблоками или вишнями, если только поздние заморозки не нагрянут и не убьют их.
И за всем этим, точно заметавшийся во сне великан, стонала река. Каждый год люди – обычно дети да глупые юнцы – доверялись пористому льду больше, чем тот заслуживал. Каждый год лишний раз пропускали мимо ушей бормотанье реки те, кто думал, что смогут хотя бы разок еще сходить на тот берег, не уплачивая мостовых сборов. Всяк знал, что воды ее голодны. Когда под такими вот ходоками ломался лед и они пропадали навеки, для их семей это всегда было потрясением и неожиданностью.
