– Похоже на то. То есть я любил многих. Люблю вас с Каннишем, моих сестер и братьев. Родителей. Говорил, что любил Даннию Ферриш, но теперь мне кажется, что я использовал неверное слово. – На коляску налетел порыв ветра и тут же сгинул. – Твое чувство оторванности от этого города мне знакомо. Вот только представить не могу, чтобы в том мире я оказался с кем-то еще. Просто в голове не укладывается.
– Извини.
– Не за что. У меня был дядя, который не различал зеленый и синий. Он говорил, что это один и тот же цвет, и мне всегда было интересно, что он видит, поднося к небу лист. Все того цвета, что я назвал бы зеленым, или сплошь синее, а может, совсем иное вообще. Примерно так же и тут. Мне любопытно, насколько различен мир для тебя, ну а я такой, какой есть.
Они достигли восточной отмели и повернули лошадей на север, широкой дорогой через Притечье. Полуденное движение было плотным и на улицах, и на каналах. Пивовары грузили бочки, снаряжая плоскодонки на другой берег, или волоком выше в порт, или сплавиться, минуя мост, до южных городков и селений.
Телеги подвозили мешки ячменя и пшеницы, а выезжали с толченой кашицей свиньям на корм для ферм за городской стеной. Толстушка-инлиска, продававшая с тележки рыбу с острым рисом в кульках из вощеной бумаги, отвернулась, когда Гаррет посмотрел на нее. Всего лишь мелочь, мгновенный страх незнакомки, заметившей его плащ и значок, не успев разглядеть его самого. Ветер крепчал – растрепывал рукава и прижимал к боку плащ. Под его шум было тяжело говорить. Маур следил, чтобы лошади шли резвым шагом, но улицы ограничивали скорость. Гаррет получил возможность оглядеться, отметить выражения на лицах людей, мимо которых они проезжали, и ему показалось, что та толстушка не единственная, кто при нем боязливо вздрагивал, только хуже всех это скрывала. Ханчийский малец, лет восьми за плечами, гонялся по улице за кошкой, но поспешно удрал, увидав Гаррета. Пожилая инлисская женщина остановилась на углу и не поднимала глаз, пока они не проедут, поэтому Гаррет лучше разглядел ее красный платок на голове, чем лицо. Некоторые улыбались, но в их улыбках тоже дрожало волнение, и, хотя путь стражников часто упирался в заторы, другие упряжки, колесные тачки и пешеходы как могли уступали и расчищали проезд. Подступило забытое, подспудное воспоминание, как на говновозке он дал подопечному хлыста за медлительность.
Маур доехал до поворота, и лошади завели их на узкую улицу, чьи деревянные дома и извилистая протяженность напомнили ему о Долгогорье. Волнообразная застройка была призвана противостоять напору и шуму ветра.
– Думаешь, Канниш меня сдал? – спросил Гаррет.
– Поэтому-то я и хотел отбыть пораньше, – сказал Маур. – Не знаю, серьезно ли он или за него говорило бешенство.
– Я не нарочно его взбесил. Я только… Я… У меня нет уверенности, что под нашей охраной с ней ничего не случится. Я верю тебе и верю ему, но есть кто-то…
– Погоди. Ты думаешь, он поэтому разозлился?
Маур натянул поводья, и лошади остановились. Подковы клацнули о булыжники, и светленькая кобыла вздохнула, словно с досады. Маур поерзал на сиденье, подтянул ногу и свесил руку на колено – отдохнуть. И заговорил спокойно и мягко, отчего делалось только хуже:
– Мы были новичками на службе. Сенит дал нам это поручение с издевкой, чтобы поставить на место, а мы умудрились превратить насмешку в успех. Если бы в том лодочном сарае мы схватили княжну, об этом бы никто не узнал и это мы держали бы рот на замке жестом любезности Дворцовому Холму. Канниш, Таннен и я. А вместо того мы поймали мелкую дворянку, до которой никому не было дела, да дюжину пьяных придурков, чьи опозоренные семьи спасибо нам не сказали. С наследницей, добытой на одном из первых обходов, мы были бы лучше, чем молодцы, но мы ее упустили, поскольку ты ее от нас увел.
– Да просто этот Таннен…
– Таннен цеплялся ко мне, думая, что я самый слабый, – сказал Маур. – Такого склада он человек, и таких, как он, полно в страже. Они со службой попали в лад. И есть еще такие, как Канниш, кто посвящает страже всю жизнь и себя без остатка, потому как, кроме этого, у них мало что есть. Они тоже со службой в ладу. Канниш сиял от радости, когда вступил ты, потому что это значило, что ты будешь одним из нас и будешь с ним по-прежнему вместе. Вчера ты признался ему, что ты нас предал, и даже не понял, о чем говоришь.
Гаррет почувствовал, будто эти слова дали ему под дых. Маур улыбался – мягко и скорбно.
– Полная жопа, – сказал Гаррет.
– Да ничего, – сказал Маур. – Просто пойми, что Канниш должен немного погоревать. Не думаю, что он и в самом деле доложит капитану. Надеюсь, нет. Не то позднее он будет жалеть об этом сильнее всех. Правда, в данный момент это может его и не удержать, если понимаешь, о чем я.
