Нить Китамара сделалась крошечной, как комарик. Малюсенькой, как спора. Тоненькой, легкой, плывущей – невещественной и неубиваемой, словно идея, предание, обрывок песенки, что застрял в голове и никак не уходит.
Как только подкосилось тело, оно выпустило и его и понеслось через воздушный океан между разодранным трупом Андомаки Чаалат и сияющей, свежей плотью, что звала себя Элейной а Саль. От него почти ничего не осталось. Лишь позыв приземлиться в теплом и мягком рассудке, предвкушение бледных корней, которые оно запустит в это мыслящее мясо.
Оно вошло в Элейну как заразная болезнь. Как чума слишком ранней порой, когда нет еще никакой лихорадки. Оно растеклось внутри…
И что-то отбросило его назад. Что-то вызывавшее образ худощавой женщины, похожей на Элейну а Саль старших лет. Или темноволосой инлиски с незрячим глазом. Или девицы, чье имя оно когда-то помнило и забыло, полной жизни и сулившей новую жизнь.
Нить Китамара, оголенная в пустоте мира, истлевала чем-то, что не было светом, угасая во что-то, что не является тенью. Она до того истончала, до того умалилась, что потребовалась каждая частица остатков ее лучей и сплетений, только чтобы подумать:
«Кто ты?»
«Не твоя, – пришел ответ. – Я та, кто не будет твоей».
Но нить Китамара уже оборвалась.
Элейна а Саль лежала на чем-то каменном. Спине было холодно. Под головой не было подушки, хотя кто-то набросил поверх нее одеяло. Поворачивая голову набок, она слышала, как в волосах трутся песчинки. Засохла пропитанная кровью одежда. Все это вместе было куда удобнее любой кровати на ее памяти.
Громадные черные балки, что поддерживали потолок, казались высокими, словно луна в ночном небе. От нее самой пахло уксусом, медом, дымом и кровью. В зале звенели голоса и шаги, скрипели носилки с пострадавшими, и в лоханях плескалась вода, которой промывали раны. Звучало все это наверняка громко, но другой, более мощный, свирепый шум пропал, от чего эта свистопляска воспринималась терпимо. Она бы спокойно спала, если бы не так утомилась.
– Ох! – воскликнул женский голос, и он показался знакомым.
Элейна открыла глаза, не помня, как закрывала, – перед ней стояла старушка-историк. Мика Элл. Странно было ее здесь видеть.
Пожилая дама огляделась, словно хотела найти кого-то, кто мог бы помочь в такой неожиданный миг, потом раздумала и присела на колени возле Элейны. Улыбка ее казалась искренней, хоть и слегка робкой.
– Я не знала, что вы вернулись, – сказала она. – Вот эти. Все эти люди. Они… то есть вы – пострадали, сражаясь с огнем на пожаре?
Вопрос, похоже, требовал ответа, и Элейна приподнялась на локтях, чтобы посмотреть по сторонам. Мужчины в синих плащах стражи лежали на полу палаты бок о бок, у некоторых из глаз и ушей шла кровь. Капитан. Тот, кого зовут Канниш. И там, под одеялом, тяжело вздымалась и оседала грудь, и темнели налитые синяками закрытые глаза Гаррета.
– Да, – сказала Элейна. – Так и случилось. Пожар.
– Вы очень храбрая, – сказала ученая, и слова у нее, похоже, закончились. Она поперебирала руками у пояса и вновь огляделась. – Найду кого-нибудь, чтобы перенести вас в ваши покои, хорошо?
– Не надо, – сказала Элейна. – Мне тут отлично.
Мика Элл отрицательно помотала головой, словно Элейна дала неверный ответ учительнице:
– Никаких затруднений. Я сейчас…
Элейна с трудом перевалилась и села. Болело все, от кожи до сухожилий. При движении мешала, трескаясь, запекшаяся кровь. Без глубокого удивления она заметила, что отметки на ее запястьях исчезли.
– У меня тут важные дела. Тем не менее спасибо вам.
– Конечно. Да, да, конечно. – Мика Элл опять поднялась, отвесила поклон и почти уже повернулась спиной. Но затем прервалась: – И все-таки с возвращением! Вас не хватало.
Когда она ушла, Элейна, подождав, собралась с силами и встала. Идти было легче, чем ожидалось, и рассудок, похоже, приходил в порядок, расставляя все по своим местам. Всего несколько шагов до Гаррета, и она почувствовала себя куда более бодрой. Куда больше собой. Как только она улеглась рядом, глаза молодого человека открылись. Смутившись, он осмотрелся вокруг.
– Кто-то забинтовал тебе руку, – заметила она.
– Кто-то мне ее разодрал. – Он вытянул левую, нетронутую конечность. – Эта цела. А где все?
Элейна переплела с ним пальцы.
– Кажется, здесь. Ветер стих, – сказала она, и голос ее надломился.
Она пустила слезу, не сознавая, с чего ей плакать, кроме того, что была переполнена до краев, и всему распиравшему изнутри – страху и облегчению, смущению, ликованию и скорби – надо было выйти наружу, и тело само выбрало такой выход. Она склонила голову, прикрывая глаза, и Гаррет приподнялся, подвигаясь ближе.
– Не бойся, – прошептал он, вливая в ухо живительное тепло своего дыхания.
«Веду себя глупо. Мы победили. Я дома. Нет причин плакать. Не нужно».
– Выпусти из себя. Все хорошо. Здесь можно.
