На миг она представила стоящую с ними мать. Не настоящую женшину, а сотканный ею самой образ. На сей раз призрак не был ни сердит, ни презрителен, но погружен в раздумья. Что тоже было чудно.
Похороны Осая а Саля прошли почти неделю назад. Ужасный день – шествовать за стариковским трупом по улицам, чтобы весь Китамар стал свидетелем его смерти. Отец пешком проделал весь путь от Дворцового холма до Храма. Элейна присутствовала на первой части шествия, но, когда процессия двинулась через Камнерядье и Коптильню, она спустилась по Старым Воротам и пересекла один из тамошних мостов. К Храму ее могла привести не единственная дорога, и она избрала ту, что слегка касалась Речного Порта, точно рукавом задевала кого-то идущего рядом. Никаких знакомых лиц она не увидела, к своему среднему между облегчением и разочарованьем чувству.
На погребальном кострище проводились последние церемонии. Андомака Чаалат, как верховная жрица братства Дарис, торила свою бледную и шаткую стезю через обряды, забирая имя, носимое Осаем при жизни, и отдавая взамен посмертный знак, который станет его именем в последующем, неведомом таинстве. Она выглядела опустошенной – и без того бледная, кожа посерела, как пепел, от измождения и скорби, глаза кровавила краснота рыданий или бессонницы. Элейна задумалась, насколько близки они были с прежним князем.
Бирн а Саль запалил последний жертвенник, Осай а Саль, двоюродный дядя Элейны и единственный правитель, которого она вообще знала, начал долгое путешествие к золе и воспоминаниям. Элейна сохраняла торжественное лицо, но, по правде, половину церемонии выискивала в толпе Теддан.
Ночь отец провел в Храме в очистительных ритуалах, то есть, как описывал позже, сидел в горячей купальне, пока старики распевали над ним псалмы, и спал, когда полагалось погрузиться в молитвенный транс. Элейна же вернулась в свои покои – в дом бабушки. Келья в Братстве Кловас казалась на тот момент чересчур аскетичной, а простор отцовского, предназначенного в скорый дар дома, устрашал ее. Поэтому она выбрала суету, кутерьму и многолюдство дома Аббасанн, пусть и не совсем полного без Теддан.
Спала она, однако, плохо. Ее посещали странные грезы, резкие и тревожные, и – за неимением лучшего слова – скользкие, масляные. Элейна была рада проснуться.
Вышли они еще до полного восхода солнца, пропетляли обратно в Храм, дабы присутствовать на увенчании ее отца короной. В притворе Храма люди теснились плечом к плечу, напирали, чтобы воочию узреть главный момент. Элейна стояла достаточно близко и заметила мелькнувшую тень неуверенности, когда отец впервые вставал на ноги китамарским князем. И помнила холодок собственного страха. Помнила, как задумалась: не взвалил ли отец на себя больше, чем способен был вынести? А разве был выбор? Судьба, история, случайности рождений – или, переиначивая высокопарно, воля богов – вручили город Бирну а Салю, и не в его власти отказываться от дара.
Остаток дня являлся полным радости зеркальным отражением угрюмого похоронного шествия. На улицах торжествовало веселье, повсюду устраивались гулянья. Добрую часть дня отец провел глядя на люд, отные подвластный ему в жизни и смерти, и народ восторженно приветствовал его на всем пути.
Отец сделался большим, чем был. Или же затерялся в повествовании более масштабном, чем человеческая личность. Тот Бирн а Саль, что порой прескверно наигрывал на флейте, когда считал, что никто его не слышит. Тот Бирн а Саль, что до сих пор запинался, пытаясь обратиться к ней по имени матери. Тот, кто кашлял и бранился по утрам. Тот, кого поглотило княжение над Китамаром. Элейна возмущалась собой, но гадала, провел ли он хоть один вечер с женщиной, не знавшей его имени, и надеялась, что все-таки провел.
Дворцовые сады выглядели словно площадка для спортивных упражнений, с редко налепленными поверх цветами и кустиками – потому как такой площадкой они и являлись. Элейна, вновь с неуместной книгой в руках, гуляла среди цветов, подставив щеки полуденному солнцу, и с изумлением отмечала, что в целом многим довольна. Старик в жилетке садовника тихонько брел позади, поливая из жестяного ведра буйный на излете лета кустарник.
Потребовался весь первый день, чтобы понять, отчего дворцовая территория кажется такой необычной и обособленной. Элейна знала, что находится в центре города, самом, насколько это возможно, сердце Китамара, однако здесь казался чужим даже воздух, словно солнечный свет падал с иных небес. Она будто плыла в неизвестном море. И все потому, что всю ее жизнь, где бы в Китамаре она ни бродила, от Храма до Коптильни и Речного Порта, ей задавала ориентир возвышающаяся тень Дворцового Холма. Своим размером и обликом гора показывала Элейне, в какой она части города, тем самым обозначая отведенное ей место в мире.
Теперь же Дворцовый Холм исчез. Ступая по нему, она уже не попадала под его сень, не видела его громады, а значит, надо было искать новые способы отличать север от востока, а юг от запада. Этого она не предвидела, и сюрприз оказался прекрасным.
