Элейна отщипнула еще две виноградинки и передала одну отцу.
– Правда настоящий скандал? Тогда рассказывайте скорее.
– Когда у нас закрутилось, она уже была помолвлена. Сговорена выйти замуж за Раддета а Джименталя. А когда мы вместе были на празднике…
– На празднике? На каком-то обычном празднике?
– Мы праздновали первую оттепель у Даоса Адреската. Халев тоже там был. Твоя мать появилась поздно, вместе с родственницей… Маргет. Маргет Фосс. Она носила зеленое, а в том году была мода на желтый. Ее это не беспокоило. Она знала, в чем выглядит хорошо. Я ее, конечно же, знал. Все были друг с другом знакомы. Но она не… между нею и мной ничего подобного не было. Мы пошли в сад, смотреть воздушного змея, которого смастерил Даос, и твоя мать поскользнулась. А я поймал ее за руку. И…
– И?
– И было всякое, чем отцы с дочерями не делятся. Было целое море ярости и раненых чувств. В один момент мне пришлось драться с Реддитом, чтобы успокоить его ущемленную честь, но, к счастью, мы взяли затупленные мечи…
– Но как было с ней? На что это было похоже?
Его лицо смягчилось, будто на минуту был позабыт целый год тревоги.
– Я бы рассказал тебе, коли мог. Твоя мама была потрясающей, уж мне ли не знать, ведь это я был ею потрясен, – сказал он. – Так и на этот раз?
– Что?
– С тобой.
– Я не знаю, о чем вы, – проговорила Элейна, однако во рту растеклась горечь паники.
– Мы пустили под откос всю твою жизнь. Наш дом. Твою подругу, которая стала послушницей. Вообще все. Тебя это не омрачило. Ты не выказывала недовольства. А я люблю тебя, дочка, люблю больше всех на этом свете, но ты умеешь занудить лошадь до смерти, если приспичит. Так что-то такое было? Есть кто-то, кто…
– Нет, – сказала Элейна. – Разумеется, нет.
– Почему «разумеется»? Ты человек. Живой человек. То, что чувствовали мы с твоей матерью, не прекратилось после того, как мы это почувствовали, ничуть не угасло, впервые запав нам в души. Это естественно. И нормально. – Он махнул рукой. – Может быть, неизбежно. Расскажи.
На миг она увидела Гаррета в его комнате, силуэт его тела на фоне лунного окна.
– Никого нет, – произнесла она с улыбкой.
– Разреши спросить кого.
– Кто такой никто? – уточнила она и запустила в него виноградинкой.
– Хм, да – кто
– Не надо из-за меня грустить.
– А я грущу?
– Похоже, что собирались.
– Собирался. Ты права. Так кто он?
Элейна посмотрела в окно. С юга под ними должна расстилаться Коптильня, черной, нечистотной змеей, в которую превращался канал, протекая мимо кузнечных цехов. За нею городская стена, а еще дальше лес. Отсюда, где она сидит, видно одно только небо.
– Бывает всякое, – сказала она, – чем дочери с отцами не делятся.
Бирн а Саль хлопнул в ладоши и захохотал:
– Хорошо! Обратила мое оружье против меня. Заслуженный укол.
Элейна склонила голову, прикрывая румянец, и тут в дверь мягко постучали. Халев Карсен заглянул в комнату. Его волосы покрывала седина каменной пыли.
– Простите, что упустил шутку, – начал он. – Но, Бирн?
Отец кивнул, собрался с мыслями и поднялся.
– Ну что ж, если я не в силах шагнуть в дверь, тогда я прокрадусь сквозь стену, как крыса. Скажи им, что крысиный князь будет через минуту.
– Не стану, – сказал Карсен и снова вышел.
– Ладно, – сказал отец. – Пожалуй, мне пора. Надеюсь, мы сумеем открыть эту чертову дверь изнутри и мне не придется заставлять их ставить новую.
– Можно учредить новый обычай, – посоветовала Элейна. – Каждый новый князь пробивает в стенах свою дыру.
– Здание, целиком сооруженное из дверей. Хорошая мысль. Я обмозгую. – Он ступил к дверям, потом задержался, собираясь что-то сказать.
– Не надо грусти, – сказала Элейна.
– Отставить грусть, – согласился он. – Но на минуту давай серьезно, ага? Если можешь стать счастливой, действуй. В подарок тебе счастье не преподнесут. Даже если это кого-то заденет, а заденет наверняка. Дело того стоит. А мне, кроме шуток, приятно, когда ты счастлива.
Ночью Элейна отчего-то проснулась. Ее комнаты во дворце были даже меньше кельи в братстве Кловас. На миг показалось, что очертания фигуры возле постели принадлежали ночной служанке, но здесь служанка спала в отдельной каморке и дверь была закрыта. Единственный свет в покоях мерцал из прохода в коридор. Она села, и человечьи очертания отшатнулись назад.
– Прости, – сказал отец. – Прости меня, пожалуйста. Я не хотел тебя будить.
– Что-то не так?
– Ничего, ничего, – сказал он, но натянутым, тонким голосом.
Он сел в изножье кровати. Сонная вязкость слабела, и она рассмотрела его более отчетливо. Даже при тусклом свете он выглядел побледневшим. У рта натянулась напряженная складка, ее не было прежде.
