Еду выставили в малой гостиной, так как столовую отвели под алтарь. Ветчина, говядина и батат. Обжареный шпинат со сливками. Кровяной пирог. Все плотное и сытное, и огонек в очаге коптил как раз, чтобы приправить кушанья дымком. Дядя Роббсон со жрецом болтали о пустяках. Сэррия принесла Ирит и ее дуэнье лимонной воды, когда тем уже хватило вина. Отец пришел к середине застолья с кожаными, опечатанными воском футлярами – один свиток он вручил священнику, второй – дуэнье Ирит. И приступил к еде с достаточным аппетитом, чтобы окончить трапезу вместе со всеми.
Снег продолжал идти, правда, немного потише, когда Вэшш с Роббсоном провожали священника. Сэррия подала ему кожаный плащ, и Вэшш подметил, что жрец снял с шеи серебряную гривну, прежде чем выйти на улицу. Вечерело – облака начали тускнеть. Что было серым, понемногу темнело.
Двери закрылись. Вместо разговоров и песен зазвучали указания Сэррии – слуги разбирали алтарь на хранение и возвращали столовой привычное назначение. На менее засекреченной свадьбе звенели бы речи, дарили подарки, а дружки Вэшша устраивали бы розыгрыши – над ним, Ирит и их домашними, а потом заглаживали ущерб кошельками со звонкой монетой. Кругом бы царило вино, веселье и пляски до самой поздней ночи. А у них все уже кончилось. И дома, кроме семьи, никого. Ирит спрячут от города до прибытия каравана.
Кажется, дядя Роббсон почувствовал угнетенность племянника.
– Не соблаговолите ли с вашей дамой присоединиться ко мне на партию в карты? – предложил он с натужной жизнерадостностью.
– Вообще-то я надеялся, мы проведем минутку наедине, если нет возражений.
Дядя Роббсон покраснел и закашлялся:
– Конечно, конечно. Я тогда… ахх… ты… ну да.
Ирит нашлась в кухонном коридоре, разговаривала со своей наставницей текучим разливом слогов, слишком быстрым, чтобы ему разгадать их. Дуэнья в слезах целовала руки своей подопечной. Вэшшу не требовалось знание языка, чтобы понять – это прощание. Старшая женщина собралась уезжать, назад на далекий север, к своему народу и матери Вэшша, везя подтверждение, что эта часть сделки исполнена. А значит, больше нету нужды и в дуэнье. Он заставил себя подождать, пока они закончат, и только потом приблизился к своей жене.
– Я кое-что приготовил и теперь хочу тебе показать, – сказал он.
Ирит кивнула, беря его за руку. Он повел ее по лестнице до комнат семьи и дальше по коридору к спальне, предназначавшейся им. Когда она увидела, что у него получилось, то вытаращила глаза.
Постель покрывало яркое стеганое одеяло из сотни разных лоскутов, пригнанных в затейливый узор. На полу он выложил круг из камней, имитируя очаг, внутри него горели четыре светильника. Над пламенем висел жестяной котелок, а рядом стоял серебряный кубок. Ирит медленно вошла в комнату. Он не мог понять, пришла ли она в восторг или обижена – или чувствовала нечто совсем другое.
Когда она провела рукой по лоскутному одеялу, он произнес:
– Это куски ткани нашей семейной одежды. Деда с бабушкой. Дяди. Родителей. И брата. Я взял одну из его старых рубашек. Я не шил его своими руками. Хорошо бы не вышло, а я хотел, чтобы оно осталось надолго. У тебя. Оно твое.
Ирит потеребила швы.
– Добротно. Ты выбрал хорошего портного.
Она подступила к фальшивому костру, присмотрелась, затем подняла глаза на Вэшша. Озорная улыбочка тронула губы. Он присел у камней, а Ирит расположилась напротив, с прямой спиной и открытым взглядом, словно пол был ей естественней и удобней любого кресла. Вэшш налил в кубок из котелка темно-бурого чаю. Отвар приятно пах, как вскопанная земля. Его руки подрагивали.
– Прости, не нашел ни провидца, ни песчаного жителя.
– Ты слышал про песчаных жителей?
– Разузнал, – ответил Вэшш. – Есть еще кое-что, и я хочу тебе об этом сказать, ладно?
Ирит выставила руку ладонью вверх, давая ему разрешение. Вэшш поглубже вдохнул и медленно выпустил воздух. До того все это казалось превосходной идеей, когда же момент настал, он почувствовал себя дурачком. Сдери с себя кожу, он не обнажился бы перед ней сильней, чем сейчас.
– Я думал о том, каково было бы у меня на душе, поселись я у твоего народа, – начал он. – Даже если все там оказалось бы замечательным и чудесным… я бы переживал потерю. Ощущал себя… принесенным в жертву. Изгнанным. Ясно чувствовал, что я не дома. И представляю, что ты сейчас чувствуешь примерно то же.
Он замолчал, на тот случай, если она захочет что-то сказать. Надеясь, может быть, что она его перебьет. Но она ждала, и Вэшш продолжил:
– Мы с тобой делаем все, что можем, ради наших семей. И я надеюсь, свадьба принесет благо и вашему, и моему народу, но все это там, снаружи. Алтарь из кладовки, деловые успехи, контракты. Тут, внутри, этого нет. А ведь мы, по идее, должны что-то делать еще и здесь.
Ее брови поползли вверх, и он почувствовал, что тоже заухмылялся.
