– Пошли, – сказал Маур. – Я помогу тебе встать. Закончим, все перемелется и пройдет, угу?
Гаррет подошел к другому плечу лысого. Старый Кабан отставить не приказал, и вдвоем они вскинули задержанного на ноги. Куртки на Джози не было, и на холоде у него потекло из носу. Кабан щелкнул веревкой, как возница, посылающий упряжку рысью, и Джози поплелся дальше.
– Как часто он попадает в такие переделки? – поинтересовался Гаррет, пока они шли.
– Как эта? Раз в год или два, если дотянет. Потом огребает штраф или его волокут к магистрату, и некоторое время он живет честной жизнью. Впрочем, недолго.
– Тогда к чему мы утруждаемся? – спросил Маур.
– Не ради него, смекаешь? Джози родился гнилым и тупоголовым, и никто не в силах сделать его умнее и тверже, чем отведено богами. Дело в тех подонках, которые глазеют из окон и попадаются нам по пути. Они все секут и понимают, что быть гнилым и тупорылым влетает недешево.
– И потому живут честно, – промолвил Гаррет.
– Может, честно, может, нет, – ответил Старый Кабан. – Но прикинь, каково было бы, уразумей они, что за скотство не придется расплачиваться? А еще люди рады зрелищу. Все любят смотреть, как наказывают других. От этого им кажется, что они не совсем пропащие, раз не их волокут за веревку. Или, на худой конец, достаточно сообразительные, коль не попались. Потеха обществу и прививка нравственности. Вот ради чего наш труд. – Старый Кабан хихикнул собственной шутке, но Гаррет задумался, не ерунда ли все сказанное. Маур таращился в небо. Когда Старый Кабан заговорил снова, его дыхание белело, как пар: – Я могу для тебя кое-что провернуть.
– Провернуть?
– Я знаю ребят на Дворцовом Холме. Если хочешь отдежурить денек у Самаля Кинта, могу устроить.
Сзади Маур негромко, гортанно угукнул – как человек, нашедший то, что искал.
– Буду признателен, – сказал Гаррет старшему, без внимания к знающей ухмылке приятеля. – Если получится.
– У меня-то? Получится. Никаких проблем. Но услуга за услугу, и твоя вперед. Так будет правильней. Выбирай. Отдашь мне свой сбор за неделю или отдежуришь за меня на говновозке.
– Как сам скажешь.
Старый Кабан сощурился на зимнее небо, точно ждал оттуда знамения.
– Тогда говновозка. Там у меня в очереди четыре наряда. Они твои. И свою работу ты тоже будешь выполнять как положено. Мы не меняемся. Справедливо?
– Я выйду на смены.
Старый Кабан усмехнулся и потрепал его за плечо:
– А куда ж ты, нафиг, денешься.
Справа, из проема, вышла старуха и злобно воззрилась на проходящего арестанта. Она скрестила руки и выпятила подбородок, как мальчишка, лезущий в драку.
– Если твоих рук дело, Мэг, я об этом узнаю! – гаркнул ей Джози, и Старый Кабан пнул его в копчик.
Джози опрокинулся на дорогу, падая на колени. Старый Кабан с размаху ухватил его сзади за рубашку и потащил, не сбиваясь с шага.
– Не Мэг виновата, что ты нарушаешь закон, – наставительно сказал он. – Не обвиняй ее в том, что сам натворил.
– Ты мне ногой врезал.
– Не выкрикивал бы угрозы, не врезал бы. Это правонарушение, чтоб ты знал. Стой твои деньги дороже ссанины, я бы взял с тебя штраф. А теперь порезвей, не то замерзнешь, не дойдя до тюрьмы.
Джози храбро попытался ускориться, и Старый Кабан погнал его вперед. Маур прислонился к Гаррету, говоря тихо, чтоб не расслышал старший:
– Если семейная установка велит молчать, я ее уважу. Лишь бы капитан не узнал, что ты используешь положение в страже для помощи своему дому. Он насчет этого обидчив.
– Я что, дал понять, будто использую?
– Нет, но всем известно, что у твоих родителей были трудные годы. А ты, по случаю, на короткой ноге с дочерью князя. А еще ты собирался жениться на ком-то, кого нельзя называть. Совершенно безотносительно прочего.
Гаррет не отвечал. Правда состояла в том, что пока Маур и Канниш верили, будто Элейна а Саль познакомилась с ним в ходе каких-то махинаций Дома Лефт, он не стремился разубеждать их. Фальшивое прикрытие было правдоподобнее истины.
Когда Маур понял, что не услышит ответа, он вздохнул:
– Когда тебе разрешат рассказать нам, к чему это все, я куплю навынос доброго пива.
Говновозка служила транспортом не только говну. Животные, раздавленные телегами, замерзшие ночью, подохшие от болезни в переулках и тупиках, тоже попадали на ее борт. Но промеж лошадей, собак, котов и людей повозку наполняло дерьмо.
Гаррет ехал впереди, возле погонщика, древнего деда по прозванию Скорей, который отдал страже всю жизнь, а сюда перешел, когда невмоготу стало коленям. Кобыла была крупным, выносливым зверем, спину ее укрывала от холода шерстяная попона.
С четверкой заключенных Гаррет был тут единственным полноправным синим плащом. Будь подопечных шестеро, с ним бы отправился еще кто-то. У осужденных имелись тупые деревянные лопаты, а Гаррету, помимо короткого меча, выдали кожаный кнут с широким язычком на конце, чтобы больше жалить, чем рассекать. Кнут предназначался для подбадривания тех, кого не особенно вдохновляла уборка улиц. А меч убеждал их не пытаться ответить.
