Листок бумаги, перо со стальным наконечником и коробка камедевых чернил сегодня придавали своеобразный настрой как Гаррету, так и в целом этому дню.
– Едрить меня в сраку! Что там такое?
Гаррет сунул бумагу в карман и закрыл чернильный прибор. Слишком позднилось, чтобы назвать это время рассветом. Дворцовый Холм сиял на солнце, но Речной Порт пока лежал в тени. Телега выкатилась из тюрьмы еще до первых лучей, и у Гаррета от морозца покраснели костяшки и занемели ноги. С ним ехали два инлиска-мужчины, одна женщина и ханч, хромой и без переднего зуба. Этот сейчас и кричал.
– Что там? – выкрикнул Гаррет, выпрямляясь в телеге.
Ханч показал на бугорок в темноте, где стена гильдии кожевников смыкалась с землей. Гаррет спрыгнул на улицу и подошел. Мелкий зверек был мертв, черный нос торчал из сугроба обледенелого снега.
– Похож на лису, – сказал Гаррет.
– А если она зараженная? Неохота мне трогать чумную.
Трое инлисских арестантов наблюдали с утонченным молчанием. Гаррет отобрал у него деревянную лопату, поставил штык под трупик и дважды стукнул ногой. Затвердевшая на морозе лиса выскочила из ледяной хватки зимы. Гаррет взмахнул лопатой, запуская зверюшку на телегу, куда она и приземлилась с глухим ударом.
– Вот, – сказал он, передавая лопату обратно. – Не по нраву работа, прекращай драться с соседями. А теперь за дело, а то провозимся тут до ночи.
Ханч мрачно насупился, но вернулся к улице, ища глазами на мостовой новый ком мерзлых нечистот.
– Слишком ты мягкий, – сказал возчик, когда Гаррет присел обратно. – Надо было отходить его кнутом, пока бы он сам все не сделал. Прослывешь мягкотелым, так они тебе на шею сядут.
– Всегда будет следующий раз, – произнес Гаррет, выуживая из кармана и распрямляя на коленке бумагу. Чернила размазались, но лишь немного. Буквы остались разборчивы.
С возрастающей неуверенностью он перечитал написанное. Он хотел передать, что думал о ней с той, их общей, ночи; что после того, как прошли те сумрачные прекрасные часы, снова и снова желал в них вернуться. Будь она служанкой с Камнерядья – даже дочкой дворян средней руки, – так бы прямо и написал. Но он сочинял послание княжне и не знал, как полагается его составлять. Он скомкал листок и забросил его в дерьмо за спиной.
Телега медленно поворачивала к северу, следуя узкой улочкой под окнами комнат прислуги Дома Реффон. Снег пятнали небольшие черные катышки и потеки желтизны. В какой-то иной жизни он захаживал сюда на ужин с родителями. Баал Реффон промышлял пряностями и северными квасцами. Один из тех людей, кого похоронит их зимний караван, если сработает правильно.
– Тормози здесь, – сказал Гаррет. – Это займет немало времени.
Один инлиск что-то сказал. Другой захохотал.
– Эй! – пролаял Гаррет. – Шевелись. Вам приятней не станет, когда дерьмо потеплеет на солнце.
– Как прикажете, – сказал хохотавший.
Гаррет вынул из кармана новый огрызок бумаги, жалея, что небольшой письменный стол в его комнате сейчас далеко. Было бы легче отыскать нужные слова, будь он наедине с собой, воображая ее рядом. Он бы представил, что в таком случае скажет ей вслух, а потом просто записал слова на бумаге. Здесь же он мог выразить только: «Я надеюсь, что мы наполним и опорожним в реку телегу до того, как степлеет и она начнет вонять, а потом я полдня просижу в бане, пока все не смою, и уже начинаю задумываться: неужели бить каторжан-говночистов – мой лучший жизненный выбор?»
Солнце оседлало коньки крыш. Прикосновение его лучей согревало. Гаррет закрыл глаза, воображая не Элейну а Саль, а девушку из его комнаты, девушку с улицы, с запахом реки в волосах. Припомнил, как она разговаривала. Как держала себя. Подспудные веселье и грусть, окутывавшие ее, как аромат духов.
