Нахмурившись, Элейна закрыла и этот том. Дощечку корешка обтягивала материя, нити которой начали расползаться. Не догадаться о возрасте книги, но она много старше первой. Элейна осмотрела стол. Одна из старейших на вид книг с загнутыми и обрезанными страницами, прошнурованными нитками сквозь дыры от шила, стояла чуть дальше ее досягаемости. Элейна обошла стол, и тень заскользила по сумрачным стенам, будто вела ее, а сама она лишь подчинялась. С хрустом пергамента она открыла книгу. Края бумаги пожухли до такой степени, что было тяжело различать последние буквы строк.
Элейну вдруг охватил озноб, только не сразу стало понятно, чем вызванный. Она положила древнюю книгу рядом с более новыми, сравнивая страницы.
Почерк был тем же самым. Их должны были разделять века, но та же самая рука выводила значки на листах. Красиво выписанные буквы. Одинаковые линии. Другие страницы, в прочих книгах, были написаны одной и той же рукой. Элейна отпрянула, будто неожиданно дотронулась до змеи. Ужас протянул к ее горлу костлявые пальцы.
Когда она повернулась назад к железной двери, то увидела завитки и линии, высеченные на камне и залитые золотом. Они складывались в староханчийские руны. Этот язык она учила только в ранней юности, но кое-что из прошлого знания ее еще не покинуло. Вдоль одной стены было начертано что-то вроде «КОНЕЦ ВСЕХ КОНЦОВ». Или, быть может, «СМЕРТЬ СМЕРТИ». С противоположной стороны – «БОГ ПРЕВЫШЕ БОГОВ». А на камне над дверью – «НИТЬ КИТАМАРА НЕ ОБОРВЕТСЯ». Она не знала, почему древние слова на мертвом языке показались ей шепотом угрозы, но обстояло все именно так.
Откуда-то сзади донесся живой голос, издалека, но знакомый. Халев Карсен говорил напряженно, на грани гнева: «Какие у нас возможности?» Голос Самаля Кинта она знала не так хорошо, но практически не сомневалась, что отвечавший мужчина был им. «К югу от канала Камнерядья – любые, но Зеленая Горка варится в собственном соку. Закон там не писан, если только вы не готовы пролить кое-чью весьма благородную кровь». «Пока нет», – сказал Карсен. Его голос был уже ближе.
Элейна задула лампу, и комната окунулась в черноту более кромешную, чем тогда, когда глаза приспосабливались к освещению. Она надеялась, что идет в сторону железной двери, перекатывая ноги с пятки на носок, чтоб не издать ни звука. Край огромной двери выделялся в темноте разве что угольной линией. Элейна вытянула руки, осязая путь вслепую. Ее пальцы дотронулись до железа, и она выскочила в коридор.
Она попробовала закрыть дверь за собой, но не было ручки, и было страшно, что та издаст скрип или шорох, который привлек бы внимание. Ощущение, что нарушаешь запрет, приходишь туда, где не положено появляться, видишь то, чего видеть нельзя, против воли охватило Элейну и всецело подчинило себе. Она развернулась и пошла прочь, поскорей и потише. Почти природный лабиринт палат и коридоров, двориков и кладовых, что ранее ее очаровывал, теперь воспринимался угрозой. Ее не отпускало чувство, будто она в утробе непомерно злобного существа. Дворец знал о ней, и ничего не хотелось более, чем оказаться в своих покоях, крепко запереться и зажечь все свечи, чтобы спровадить мрак.
«Осай был не тем, кем я его считал». Так сказал ей отец. «Я думаю, не обезумел ли он?
Надеюсь, что так».
Сейчас эти слова звучали странно. Как роковое знамение. Элейна пошла быстрей, склонив голову, словно пыталась не попасться взору дворца. Будто желала сделаться для него незаметной. Ей хотелось бежать.
Возможно, это своего рода блажь, необычное увлечение дедушки. Книги выглядели старинными. Наверно, старинными и были, но это не значит, что записи в них одного возраста с пергаментом.
Может, Осай находил их чистыми и годами корпел, заполняя страницу за страницей. Журналы и повседневные записи, уходящие на первый взгляд в глубь эпох, но на деле написанные в течение нескольких десятилетий жизни одного человека. Возможно ли это? Способны ли те тыщи томов оказаться произведением единственной жизни? А если да, то откуда ему хватало времени на что-то другое?
Либо это такая традиция? Некий вид княжеского письма, где каждое поколение обучают одинаковому написанию букв и расстановке промежутков, пока не добьются идеального сходства. Неотличимого от ушедших ранее мужчин и женщин. Но если это и было так, то ей об этом никто не рассказывал. Как и ее отцу.
Если бы существовало разумное объяснение этому, отец его бы уже нашел. А раз такового не имелось, то оставались только намеки – зловещие и тревожные.
Она добралась до своих личных комнат с облегчением рыбки, сорвавшейся с крючка обратно в родимый пруд. В камине уже горел огонек, в покоях пахло дымком и жженой живицей. Инлисская горничная вошла из смежной комнаты с вежливым, услужливым и отработанным выражением лица.
– Могу помочь, госпожа?
– Нет, – сказала Элейна, затем: – Я буду ужинать здесь. Можешь принести мне еду?
– Конечно. Что предпочитаете, что бы я заказала на кухне?
– На их усмотрение, – ответила Элейна.
