Сенит покачал головой. Затем против воли захихикал. Улыбочка Эббита казалась даже застенчивой. Чуть погодя Сенит пальцами подхватил колбасу, размашисто макнул в горчицу. С мяса сошел жар кухонного противня, но наперченное, с солью, оно казалось горячее, чем было.
– Отмудохала она меня, Эббит. А я, вишь, хотел увековечить мое имя. Чтобы дети ихних детей повторяли предания о том, как капитан Сенит свалил Тетку Шипиху. О подземном разбойничьем городе, который я превратил в могилу для самых отпетых негодяев Китамара.
– Ты, видать, много чего себе надумал про это свое предание.
– Да. И в этом я виноват. Размечтался – и в тот же миг уже проиграл. Подарил себе надежду и начал жить так, словно эта надежда уже сбылась.
– Понимаю тебя.
– Проигрывают все, постоянно. Поэтому-то добиться успеха ни хрена не просто. Я бы выдержал поражение, не забреди в мечтании слишком далеко, туда, где победа уже свершилась. Знаешь, они надо мной ржут. Мои люди. Бойцы Паввиса. Небось и сучий Самаль Кинт уссывается надо мной из своих заоблачных высей. А с чего бы нет-то?
– Хотеть чего-то опасно, – заметил Эббит. – Но какой без этого была бы жизнь? Кто ничего не хочет? Такие на свете есть?
– Она выставила меня дураком.
– А кто не дурак? Кто добирается с повитухина кресла до могилы, не теряя достоинства? Какую награду вручают боги тому, кто не был ни к чему так привязан, чтобы потом не скорбеть о потере? Оглядись вокруг, капитан. На всех, кто над тобой смеется, кто стыдливо отворачивается, угу? Ведь перед каждым из них маячит миг прошлого, когда с ним произошло то же самое. Гонка, на которой он пришел последним. Предмет воздыханий, который его отверг. Мгновение славы, за которым он бросился и, преодолев все преграды, оказался с пустыми руками. Мы все дураки. Поголовно. Поэтому дураков и не терпим. Они напоминают, как мы были беззащитны перед этим миром, а это нам очень трудно простить.
– Че-то ты подзадержался в трактирщиках. Разглагольствуешь, бляха-муха, как проповедник.
– Вредная часть моей работы, – сказал Эббит. – Короче, ты нам нужен обратно.
Сенит откусил колбасы. За другим столиком Марсен опять втюхивал кому-то историю про героического себя. Племянник с восхищением в глазах его слушал. Один Линтон Коур поглядывал снисходительно, точно мужик, женатый так давно, что все дурные заскоки супруги превратились в милые чудачества. Однаждый малый поймет, что его дядька – хвастун и брехливый притворщик. Но Сенит надеялся, что Канниш при этом также не потеряет из виду, что дядя – хороший человек и надежный стражник.
В казарме служили люди одного с ним племени. Они любили и ненавидели, поддерживали и подсиживали друг друга, как в настоящей семье. От этого падение на их глазах и ударило его настолько болезненно.
– Не знаю, сколько во мне еще осталось, – сказал Сенит.
– Тогда нанимайся работать ко мне.
– Ну-ка нахер! Раз я ушел – то ушел. Сяду на южный кораблик и подыщу по себе достойный труд. Не эту твою херовину.
– Говоришь одно, а сам-то скучаешь. Твои уже плюнули на то, что случилось, а забудут скорей, чем тебе бы хотелось. Коли не можешь управлять казармой, здесь тебе место найдется. А коли можешь, то лучше уж управляй. Добро?
– Добро, – сказал Сенит.
Эббит поднял с лавки свое дородное тело и потопал за свежим пивом для остальных посетителей. Если чуточку и хромал, если обрубленная ступня и побаливала, то совершенно не подавал виду.
Стояло позднее утро Десятидневья, и Гаррет вымотался и продрог. Между собственными уличными дежурствами и подменой Старого Кабана на говновозках не оставалось времени ни на что, кроме сна и работы. Если бы он воссоединился с семьей, то избавился бы от недосыпа, качественно питался и помогал управляться с делами дома. Каждое утро просыпался бы в удобной кровати, в комнате, избавленной от пятерых соседей. Разнилась бы каждая жизненная мелочь, и многие из них были бы куда приятней и не настолько опасными.
Порой он пытался скучать по тому человеку, каким был, и жизни, какую вел, но память о том, кем он был и как жил, потускнела гораздо сильнее, чем под воздействием прошедшего времени. Он помнил, как был Гарретом Лефтом, который пил с отцом чай и с дядей Роббсоном ел в столовой рыбу. Помнил, как Сэррия приносила его одежду из прачечной и укладывала в выдвижной ящик под кроватью. По-прежнему мог закрыть глаза и проделать путь от главного входа в отцовский дом до кладовок на чердаке, сосчитав каждый шаг и ступеньку. Это не забывалось. Суть была в непосредственности его теперешней жизни, в той простоте, в какой существовал Гаррет Лефт, рядовой городской стражник.
И усталость тому способствовала.
Телега везла десять пивных бидонов от пивоваров Притечья. Ее тянули два приветливых ослика, выдыхавших белые клубы даже на полуденном солнце, – один с темной шерстью, другой со светло-коричневой, а в остальном практически одинаковых. Их поступь вверх по склону Старых Ворот кренила телегу вперед, и Гаррет задумывался, что будет, если телега отцепится от упряжки, и как далеко он укатится, прежде чем разобьется.
