С Длинной Ночи прошло семь дней, еще через два наступит Десятидневье. Значение этих празднеств зависело от того, сколько времени и сбережений готовы были пустить по ветру люди. Вот Притечье, Долгогорье, больница. Они кивнули проходящей мимо Длинной Ночи, а поутру снова впрягли задницы в работу. Речной же Порт провел тогда грандиозное празднество, чей отголосок несется к десятому дню. Гильдии и торговые дома выставляют напоказ свое богатсво и щедрость, подавая самое дешевое мясо и пиво, разбавленное до пределов, в каких оно еще может сойти за сносное. А Зеленая Горка и дворец впали в ежегодную оргию самопоздравлений, которая продлится еще не один день, и знатные дамы и господа, попадав на шелковые диваны, будут изнемогать под тяжестью вина, выпитого на протяжении пиршеств.
По ходу этого стража будет заниматься тем, чем и всегда: оберегать добрых людей Китамара от участи быть ограбленными, изнасилованными и убитыми друг другом сверх обычного, путем ниспослания небесных кар на уже совершивших эти проступки. На этой службе отгулов не бывает.
Через зал проковылял Эббит с метлой и тряпкой, хранящий столики в той степени чистоты, какой в принципе можно было добиться. С запахом переперченного мяса и подогретого вина в корчме казалось теплей, чем на самом деле. Огонь в очаге превращал доброе дерево в золу и пепел, поедая полено за поленом, и так без конца. Сенит смотрел, как играет, переливается пламя. На дальней скамейке, на полдороге к свинскому опьянению, друг друга чествовали Линтон Коур, Марсен Уэллис и Марсенов желторотый племянник. То ли новенький малый не понимал шуток, которые над ним отпускали, то ли имел здравый смысл на них не серчать. У очага дремал Эббитов пес, подергивая широким крупом и рылом, когда во сне гнался за кроликом. Сенит выпил шестое, а может, седьмое пиво за эту ночь. И не чувствовал себя пьяным.
Эббит протопал обратно, с жестяным блюдом в руке, присел на лавочку напротив Сенита и подвинул к нему достойную ужина порцию колбасы с зернистой горчицей.
– На пожрать не уговаривай, – сказал Дивол.
– С тебя за колбасу не возьму, – сказал Эббит.
– Я не в богадельню пришел.
– А я и не говорю. Просто с ней пиво будет меньше похоже на мочу.
Сенит посмурнел.
– Твое же пиво, чего его хаешь?
– Было мое, пока ты его не пил.
– Говорю, мне твоя сраная жратва не нужна, – разозлился Сенит.
– Я понял.
Сенит опять перевел внимание на огонь, но хозяин заведения не уходил. Просто тихо сидел наедине со своими мыслями, пока Сенита это окончательно не пробрало.
– У меня все замечательно, Эббит. Перестань вести себя как мамаша.
– А похоже, что я сую тебе титьку?
– Ты че, малышом меня обозвал?
Эббит пожал плечами. Ярость, засевшая у Сенита в брюхе, сейчас полыхнула ярче пламени в очаге. От угрюмого оскала свело скулы. Он плюхнул локти на стол и придвинулся вперед, вскидывая подбородок.
– Ты, – сказал он, – увечный старый пердун, который был по уши рад в тот день лишиться пальцев. Ты вечно ныл и жалобился, пока носил синее, если что для начала – уж я-то отлично помню. Поэтому возьми-ка ты свое мнение, свое брехливое сочувствие, свою колбасу из мандятины и свое ссаное пиво – и засунь поглубже себе в залупу!
Эббит потянул шею влево, потом вправо, как боец перед поединком.
– А ты – взрослый мужик. Капитан самой крупной казармы в городе. Ты глава стражи, пример, которому следуют остальные. В Китамаре закон – это ты. Ты решаешь, кто отправится к магистрату, а кто на дно реки, кому назначить штраф, кому предупреждение, а кого просто не трогать. И все синие плащи на этом берегу равняются на тебя, когда хотят знать, какими им надо быть.
– Пошел ты на хер.
– Пошел ты сам на хер, дристун слюнявый, – бодро ответил Эббит. – И жри давай колбасу. Ты как приперся, кроме пива внутрь ничего не запихивал.
Сенит отмахнулся. Этот вечер мог продолжиться и так или эдак, и он сомневался, какое развитие предпочтительней.
– Помнишь капитана Сольта? – спросил Эббит. – Его, старичка, еще оставила Чокнутая Перрин, когда стала начальницей Камнерядской казармы.
– Помню. Рябой такой.
– Когда мне отчекрыжили ногу, я валялся в больнице на юге, и травник пытался выдавить из меня мертвую кровь, пока я еще не сгнил. Капитан Сольт пришел меня проведать. Сам знаешь, как я тогда пал духом. Конец карьеры в страже и никакого понятия, что со мной будет дальше, если это самое «дальше» вообще будет. А он и сам-то едва мог ходить, до того дряхлый. До сих пор не пойму, ковылял ли он всю дорогу от казармы ногами или его кто-то донес. Но появился. Сел у моей постели с таким вот лицом. И говорит знаешь чего?
– Сейчас от тебя и услышу.
– Рассказываю. Он говорит: «Да уж, говно». И все. Все, что он сказал. Проперся через весь город, постоял рядом, пока я созерцал свое убиенное будущее, сказал: «Да уж, говно» – и пошкандыбал домой. Знать не знаю, к чему это он, разве только…
