– Мы – не Дом Лефт, не Дом Уэллис, не Дом Сенит, коли на то уж пошло. Мы – стражи города. Мы охраняем улицы от воров, от убийц, насильников и работорговцев. Если ваше дело этого не касается, тогда это не моя забота, а раз это не моя забота, то тогда и не ваша. Гильдии понесут вопрос на разбор магистратам, и мне об этом известно не интереса ради, а только потому, что это тоже моя работа. Вы еще зеленые! До сих пор считаете, что вы – и эти и те, но это не так. Я ожидал, что хоть ты, Уэллис, это поймешь. Может, твой дядя не так хорошо тебя научил, как я надеялся.
– Простите, капитан, – сказал Канниш. – Я… я был…
– Вот это, нафиг, точно, что был. Забудь про линейную роту. Теперь ты на говновозке весь день, каждый день, покуда я не скажу обратного.
– Да, сэр, – сказал Канниш.
– А теперь оба, выме…
– Прошу разрешить присоединиться к нему, сэр, – сказал Гаррет.
Капитан Сенит остановился, упер взгляд в Гаррета и приподнял бровь:
– Ты же понял, что он наказан за попытку свернуть тебе башку?
Горло Гаррета пересохло в пыль. Перед тем как заговорить, он дважды сглотнул, но это не особенно помогло.
– Если стража отныне наша семья, то, значит, стража – наша семья. Разрешите присоединиться к нему.
– Некоторым людям нравится говновозка, – сказал капитан. – Бывают на свете поганые извращенцы. Ты из тех извращенцев, Лефт?
– Никак нет, сэр. Я ее ненавижу. Но…
– Но, – сказал капитан, чуть ли не улыбаясь. – Замечательно. Вы оба сняты с линейной роты. Когда вернется ближайшая телега, будьте готовы. Следующий выход ваш.
Оба вытянулись смирно, потом молча вышли и побрели в казарму. У дверей их кубрика Маур прекратил вышагивать туда-сюда и остановился.
– Я думал, это все князь, – сказал Канниш. – Все знают, что у вашей семьи неудачи в делах. Все считают, что вы что-то придумаете и выберетесь наверх. Когда на мосту оказалось, что тебя знает сама княжна, я решил, что дело как-то связано с Дворцовым Холмом. Но ведь это не так?
– Нет, – сказал Гаррет. – Все это только зимний караван.
Они шли в тишине, пока Канниш не пробормотал: «Твою мать!»
Маур пошел с ними внести изменения в расписание дежурств. Ближайшая говновозка отбыла поздно утром, задержавшись из-за сломанной оси, так что даже если Фриджан и Убриал Коук будут нахлестывать сидельцев всю смену, еще час она не вернется. Добраться до Камнерядья, на ту сторону реки и обратно, не хватит времени, даже если Гаррет возьмет казенную лошадь. Но найдутся дела и поблизости. Он дал Мауру пару монет из кошелька – хватит по тарелке рыбы и чашке горячего вина для него с Каннишем, – а сам отправился на восток, к Храму, с посланием, которое должно уйти на верхушку Дворцового Холма.
Бывали минуты – тем чаще, чем старше она становилась, – когда она целыми днями не виделась с отцом иначе чем мимоходом. Тогда они делили на двоих особняк на Зеленой Горке. Теперь же в их распоряжении обнесенный стенами квартал, полный стражи и слуг, высших сановников, придворных и всей человеческой машинерии города, которым он должен руководить. Уже не удивляло, что могла пройти неделя и Элейна не видела отцовских глаз, и даже когда встречалась с ним, то они редко обменивались взглядами, если вообще такое бывало хоть раз наедине. Она просыпалась по ночам в тревоге за него, за город и весь этот свет, но утром, разыскивая отца, узнавала, что князь встречается с какими-нибудь городскими чиновниками, или совещается с Халевом Карсеном, или спит и его нельзя беспокоить.
Поэтому, когда она пришла на галерейку, где обыкновенно привыкла завтракать, и обнаружила, что он сидит там, то это оказалось сюрпризом.
Отец расположился у окна, которым поначалу и привлекло это место. Окно источало холод, но свет был красив и неярок. Десятилетия надуваемой ветром песчаной крошки размыли прозрачность стекла, и дворик, куда выходило окно, смотрелся ненастоящим – будто под водой или в сновидении. Под решеткой камина горел огонь, и каменная плоть комнаты хранила жар, даже когда поленья обращались в золу. Как повсюду во дворце, эта плоть была крепка, темна и гнетуща, но из всех открытых Элейной мест это угнетало слабее остальных.
Сидя на стуле, отец разглядывал заиндевелое стекло. Он не казался больным, но постаревшим и выдохшимся. Даже при неярком свете возле глаз и рта проявлялись новые морщинки. Вена у виска пролегала более выпукло, чем ей запомнилось в последнюю их встречу. В нем была какая-то пасмурность – душевная не менее, чем физическая. При виде отца Элейне стало больно на сердце, но она тут же прикрылась улыбкой.
Сперва показалось, что он ее почти не замечает. Его взор скользил по комнате, лишь мельком задерживаясь на дочери. Затем, точно сообразив, кто перед ним, он остановил взгляд на ней и приветливо поднял руку.
– Ах, мое дорогое дитя, – сказал он, и темнота в его тоне могла оказаться и горечью, и злостью.
– Все ли у тебя хорошо? За последние недели ты едва ли раз говорил со мной.
