– Едва ли я вообще был. – Он поглядел назад, в окно, если не на само стекло. «Может, он выпил?» – гадала Элейна. Она осмотрела галерею, нашла подставку для ног, подтащила к нему и села, облокотившись о его колено, словно опять была девочкой, а он лишь ее папой и больше никем. Распиравшая горло жалость знала, что это неправда. Она – взрослая женщина, а отец куда больше, чем просто отец.
– Что здесь творится? – спросила она.
– Ты о чем?
– Что на самом деле тут происходит?
Она почувствовала, как отец напряженно сжался, а затем медленно, будто через силу, обмяк.
– Происходит необъятное множество разных событий. Одни постоянно перетекают в другие. Вот и все. Я очень занят. Полагаю, этого стоило ждать заранее, но ничего, со временем станет легче.
– Ты правда так думаешь?
– Не знаю, – вздохнул он. – Я люблю тебя. Я любил твою мать любовью выше звезд на небе. И думал, что все знал про нас. Про то, каков наш мир. Как он устроен. Но я ничего не понимал. – Он замолчал и притих.
Когда она подняла голову, лицо его было каменным, со взглядом, обращенным вовнутрь. Она испугалась, что не услышит больше ни слова, но отец заговорил:
– Этот город – чудовище.
– Что такое книги Осая? – Она даже не собиралась спрашивать, и когда вопрос прозвучал, осознала, что слишком далеко забралась.
Внезапная улыбка отца показалась запертой дверью. Он взлохматил ей волосы, как часто делал в детстве.
– Ничего, о чем стоит тебе волноваться. Причуда чудного правителя. Мой дядя был необычнее, чем я думал. Вот и все. Мне надо… Пожалуй, я…
Он встал и огладил на себе халат. Улыбнулся окну с той же ровной, как маска, снисходительностью, с какой обращался к ней. Затем улыбнулся камину. Затем стене. И вышел, не закончив своей мысли. Элейна дважды сглотнула, разминая стянутое горло. Завтрак, который она собиралась съесть, теперь нисколечки не притягивал. Заполнившая ее тревога не оставила места хлебу.
Небеса снаружи были низкими и неспокойными. Дождь не лил, но влага собиралась в жидкий туман, напоминающий ледяную морось. Плитки во дворике потемнели и сделались скользкими. Карета уже ждала Элейну, а кучер поглаживал упряжных коней, успокаивающе с ними воркуя. Княжна приостановилась и оглянулась, отчасти надеясь, что отец выйдет следом за ней. Но ждала она лишь мгновение.
– Погодка намечается еще та, – сказал кучер.
– Опять будет снегопад, – согласилась Элейна.
– Дождь, скорее всего, но оттого не легче. Старик никогда не позволял нам в такую слякоть ехать вниз по Старым Воротам. Приходилось загибать крюк в обход.
Она услышала вопрос в его словах, но внимание привлекло другое.
– Вы знали князя Осая?
– А кто же его не знал? – сказал кучер. – Он был нашим князем.
– И какое у вас о нем было мнение?
– Никакое. Я делал, что мне говорили.
«И что же вам говорили?» – подумала она, но озвучивать слова не было смысла. Он всмотрелась сквозь мглу в темнеющие очертания стен, словно из их углов и пересечений под пристальным взглядом мог проступить ее двоюродный дедушка. Нахлынуло знакомое ощущение, будто сам дворец глядит на нее, и Элейна вздрогнула. Там, совсем рядом, все как один, от последней судомойки до капитана дворцовой охраны и придворного летописца, прислуживали Осаю до того, как стали прислуживать ее отцу. Странно, что только сейчас до нее дошла мысль, что служить прежнему князю не обязательно означает перейти в услужение новому. Как долго человек мог прожить в некоем месте, пока оно – стены, окна, галереи, двери, сады – не станет его продолжением? И сколь многое от него продолжит существовать в таком месте, когда самого человека не станет?
– Госпожа?
– Мы поедем по Старым Воротам, – распорядилась она.
– В Храм?
– Нет, – сказала она. – В другое место.
Имелись разные способы повлиять на решение магистратов. При разногласиях споры разрешались публично, и заинтересованным сторонам – участникам, поверенным цехов и гильдий, городским чиновникам – дозволялось выступать на усмотрение представителей власти. Здесь присутствовала доля театра. В принципе закон не должно было касаться то, кому рукоплещут, а кого освистывают, но магистраты были людьми, а люди подвержены колебаниям. Кто присутствовал на заседании лично, каких союзников, покровителей и протеже собрали тяжущиеся, насколько воодушевленно те оглашали поддержку их доводов или осмеивали оппонентов, было для служителей закона критически важным. Это сообщало судьям о настроениях в городе, о значимости вердикта для разных кругов и как не спутать стезю умиротворения с той, что приведет к бунту.
Именно поэтому практика брать на судебные прения всех домочадцев – от главы дома до последнего слуги – была столь распространенной, что вокруг нее существовал целый жанр шуток и анекдотов. Гаррет знал, что поскольку от признания зимнего каравана законным зависит так много, то отец заберет на суд всех, кого только сможет. Всех, кроме Гаррета.
