Полидевк не проронил ни единой слезы, когда вошел в Спарту с телом брата на руках. Не заплакал, когда к нему бросилась Феба и со стенаниями вцепилась в безжизненные руки возлюбленного. «Кастор, Кастор, Кастор», – повторяла она. Женщины приняли тело Кастора в свои руки и повалились с ним на землю, молотя себя кулаками в грудь. А Полидевк просто стоял рядом, недвижно, точно статуя, пока рядом с ним не появилась Гермиона. Своими маленькими руками она обвила его окровавленное тело – обняла своего дядю, который был ей как отец, который любил ее мать больше, чем самого себя. Ее ручки были точно лепестки лилии, и вот тогда он сломался. Он повалился на землю, трясся и рыдал, как никогда прежде, его голос эхом разносился по всей долине. Эта боль едва не уничтожила его, но в руках ребенка он выплакал свою ярость.
Леон молчит. Эйлин стоит, положив руки на плечи Хрисофемиде, словно боясь, что та сделает что-нибудь неуместное. Клитемнестра чувствует на себе взгляд дочерей, замерших в ожидании ее реакции. Почему люди всегда ждут какой-то реакции на утрату? Разве нельзя оплакивать свою потерю тайно, вдали от чужих глаз? Разве она не может скорбеть, не выдирая волосы и не впиваясь ногтями себе в лицо?
– Давайте приготовимся к встрече с отцом, – говорит она. Ее голос звучит безжизненно и отстраненно, словно принадлежит кому-то другому. – Он будет спрашивать, почему мы опоздали к ужину.
Хрисофемида стряхивает с себя руки Эйлин. Она робко выходит вперед и обнимает мать за ноги. Клитемнестра старается не сводить глаз с фигурки критской жрицы в руке дочери. Ифигения надевает свое голубое платье и сандалии, делает всё возможное, чтобы не издать ни звука. Лицо Электры полыхает. Клитемнестра надеется, что дочь не заговорит. Она чувствует, как в ней поднимается ярость, готовая вырваться наружу.
– Мама, – произносит Электра, – нужно сначала помолиться за твоего брата.
Пощечина матери отбрасывает ее в сторону. Электра спотыкается и налетает на стену. Когда она оборачивается, ее щека горит красным, ярче, чем кровь, а в глазах мечется огонь.
«Давай, – думает Клитемнестра. – Скажи еще что-нибудь».
Электра прикладывает руку к щеке, сощуривает глаза, в точности как делает ее сестра, и выкрикивает:
– Почему когда тебе больно, ты заставляешь страдать других? Почему ты не можешь просто скорбеть и горевать, как все? Почему ты такая?
Она выбегает из комнаты, не дожидаясь, пока мать отошлет ее, оставив позади себя свою острую, как лезвие, ярость.
Клитемнестра входит в трапезную стиснув кулаки, смакуя боль от впившихся в кожу ногтей. Рядом с ней Ифигения, Эйлин идет позади и ведет за руку Хрисофемиду. Ей кажется, или слуги при их виде начинают перешептываться?
Агамемнон уже сидит за столом и потягивает вино из бронзового кубка. Рядом с ним – провидец, узловатый, испещренный шрамами, похожий на древнее дерево, а с другой стороны – Орест и Электра. Клитемнестра вместе с Ифигенией занимают самые дальние от Калхаса места. Судя по тому, как все сидят – напряженно и неестественно, похоже, что их дожидались молча.
– Меня очень огорчили новости о смерти Кастора, мама, – нарушает тишину Орест. Он робко заглядывает в лицо матери, и она в ответ выдавливает из себя жалкую улыбку. Еда в ее тарелке разложена как попало. Она отодвигает хлеб и жареную рыбу в сторону и переходит к вину. Все остальные начинают есть, молча скребут по своим тарелкам.
– Новость о смерти Кастора не единственная, что прибыла из Спарты, – сообщает Агамемнон.
Клитемнестра вскидывает голову. Факел за спиной мужа перегорел, поэтому его лицо теряется в тени.
– Что еще? – спрашивает Клитемнестра.
– Будешь делать вид, что не знаешь? – Он зол. Голос тихий, мрачный, слова звучат отрывисто. Клитемнестра поправляет нож у своей тарелки, чтобы он лежал ровно, и сама поражается тому, что у нее совсем не дрожат руки, что она так хорошо держится.
– Я только что узнала о смерти брата, – говорит она. – О чем бы я стала лгать?
Агамемнон подается вперед и со всей силы ударяет по столу кулаком. Теперь ей хорошо видно его лицо, изрезанное морщинами и пышущее гневом.
– Я сказал тебе приструнить свою семью! – взвивается он. – А ты что сделала? Позволила своей сестре лечь в постель с нашим врагом!
Клитемнестра вздрагивает. Откуда ему об этом известно? Она поворачивается к провидцу со всем возможным бесстрастием, на которое только способна. Он таращится на нее в ответ, его запавшие черты будто бы всасывают в себя всё ее нутро.
– Вы задаетесь вопросом, откуда царь знает о предательстве вашей сестры, – произносит он.
Агамемнон хватает свой кубок и сжимает его так крепко, что у него белеют пальцы.
– Расскажи ей, – приказывает он. – Расскажи моей жене, как очередная ее сестра стала шлюхой.
Клитемнестра чувствует, как Ифигения задерживает дыхание. На противоположной стороне стола побледневшая и напуганная Хрисофемида всё еще сжимает в руках свою критскую жрицу. Клитемнестра хочет сказать ей, чтобы она ушла, чтобы доела свой ужин в гинецее, но всё ее внимание сосредоточено на провидце. Его маленькие холодные глаза блестят, как оникс.
