– Елена покинула Спарту вместе с царевичем Парисом, – сообщает он. – В этот самый момент они находятся на пути в Трою.
Его голос звучит слишком громко. Все взгляды устремляются на Клитемнестру. Ей хочется заплакать, хоть она и не опечалена. Охватившее ее чувство напоминает скорее удовлетворение или гордость. Она видит себя сидящей рядом с Еленой в Спарте, когда они вместе хохотали над тем, как Парис отбивался от вопросов Кастора. «
– Это правда? – спрашивает она.
– Троянцы обманули нас, – отвечает Агамемнон, – а твоя глупая сестра купилась на это.
– Но я думала, что Спарта наконец примирилась с Троей, – вмешивается Ифигения.
И в этом ее ошибка. Агамемнон швыряет в ее сторону свой кубок. Ифигения уворачивается, и бронза с грохотом ударяется о камень. Пролитое вино быстро растекается у них под ногами.
– Уведи моих дочерей, Эйлин, – невозмутимо просит Клитемнестра, – пока наш царь не опозорил себя.
Эйлин немедленно подскакивает со своего места, но Агамемнон в ярости плюет на пол.
– Дети останутся здесь. Они должны знать, что твоя сестра шлюха. Теперь мы вынуждены вступить в войну из-за одной шлюхи, которая не смогла остаться в постели мужа.
– Твой брат может найти другую жену, – говорит Клитемнестра. – Я сама слышала, как он однажды говорил, что женщины, как фрукты, хороши, когда они свежи и еще в соку.
– Мы заключили мир с Троей, – цедит Агамемнон сквозь стиснутые зубы.
– И этот мир может выстоять.
– Их царевич пришел в дом моего брата и взял его жену!
– Мой господин, – вмешивается Калхас. – Этой войне суждено было случиться.
– Вот и прекрасно, – говорит Клитемнестра, глядя Агамемнону прямо в глаза. – Последние пять лет ты только и искал повода развязать войну. Теперь он у тебя есть, но ты хочешь выставить виновными других.
Агамемнон подходит к ней. Он вскидывает руку, чтобы ударить ее, молниеносно, точно змея, но Клитемнестра отшатывается от него и хватает со стола нож. Его рука рассекает воздух, а изумленный взгляд замирает на ноже.
– Собираешься убить меня прямо перед детьми? – спрашивает он. – Собираешься убить царя? – Он резким движением руки сметает со стола тарелки. – Убирайся в свои покои, пока я не приказал стражникам оттащить тебя туда силой! И подумай о том, какую ошибку совершила твоя сестра!
Клитемнестра хватает Электру и Ифигению за руки и поднимает с лавки. Где-то позади Эйлин берет за руку Хрисофемиду и следует за ними. Девочка тихо плачет.
Клитемнестра вылетает из зала: ей не хватает воздуха, факелы вокруг нее вращаются, от запаха рыбы становится дурно. Оказавшись в безопасной темноте коридора, она оставляет дочерей и устремляется дальше, в сторону гинецея – и прочь из дворца.
Зимнее солнце давно зашло за горы, и небо окрасилось в цвет ночного моря. Она бродит по улицам акрополя, темнота успокаивает ее. Спящие на каждом углу собаки поднимают головы, когда она проходит мимо. В квартале ремесленников несколько мужчин пьют, собравшись тесным кружком у небольшого костра. Если бы она жила у моря, зашла бы в соленую воду и терла свою кожу до красноты. Но здесь, на узких улочках Микен, всё, чего ей хочется, это предать что-нибудь огню. Дерево, из тех, что растут на центральной улице, или амбар: пламя вздымалось бы всё выше и выше и в конце концов охватило бы небо. Одна лишь мысль об этом пьянит ее ощущением собственной власти.
«В тебе столько ярости, – сказала однажды Елена. – Она как погребальный костер, который, кажется, никогда не погаснет».
«А в тебе ее нет? – спросила Клитемнестра. – Разве тебя никогда не охватывает ярость?»
Елена пожала плечами. Ей было десять. Илот промывал раны на их плечах – милость жрицы и ее кнута. Когда слуга перешел к Елене, она поморщилась от боли, но не издала ни звука. Она никогда не говорила о своем гневе, но Клитемнестра знала, что он бурлит где-то внутри, под покровом ее доброты. Иногда во время ужинов ей удавалось его заметить, когда руки мужей забирались под туники служанок, подходивших налить им вина. Елена наблюдала, как мужи просили принести еще ягнятины, вынуждая девушек подойти к ним еще раз, и Клитемнестра видела, как в глазах сестры вспыхивает гнев. Елену всегда злили мелочи: неуместное замечание, больной щипок, невысказанная мысль. Клитемнестра же приберегала свой гнев для состязаний, порок, побоев и истязаний. Если ее гнев был пламенем, то гнев Елены походил, скорее, на лампу, источающую приглушенный теплый свет, но обжигающую, если подойти слишком близко.
И вот теперь Менелай разозлил Елену, и она ушла. Сбежала ли она до того, как Идас убил Кастора, или после? Как она могла бросить Полидевка и маленькую Гермиону? Она пытается представить сестру с Парисом на корабле, следующем в Трою, но образ ускользает, как морской бриз.
По улице, шатаясь, разбредаются по домам несколько мужей. Кроны деревьев сливаются с ночным небом, угасают последние звуки позднего вечера.
«А богини спят?» – спросил как-то раз Кастор.
