Были, конечно, и исключительные случаи. Очень талантливые дети. Работы на грани чуда, всплески чего-то, чему и названия не придумаешь. Но всё это куда-то уходило, растворялось - годами, жизнью, семьёй, бытом, болезнями, какими-то непрерывно наплывающими проблемами... Ни из кого из этих чад (из этих чуд!) так ничего и не получилось. Более того: практически ежедневно был у Николая Алексеевича перед глазами тяжёлый случай, когда получилось - да не то. Несколько месяцев назад в их школу устроилась одна из его давних учениц - Фаскина Галя. Теперь уже "Фаскина Галина Гарифовна. Рисунок, живопись, композиция", как гласил её бейджик. И без этого "гласа" Бердников бы её не узнал. Девчонкой она была неприметной, а превратилась во что-то более чем заметное. Чего стоил один только её бордовый сарафан из бархата с гипюром, напоминающий пеньюар и обивку гроба одновременно... И такого у неё было много, если не всё. На следующей неделе (а перенаряжалась она понедельно) сарафан сменился "космическими" штанами в пластмассовых каменьях созвездий, потом была белоснежная накидка с крестом на спине, потом... При всей своей разности все эти вещи были словно частью одной коллекции. В этом смысле они были неизменны, как и фаскинские "картины", только "картины" были как будто с противоположным знаком - тёмные, унылые. Вот по ним (а их она натащила с десяток уже в первые дни работы) Николай Алексеевич узнал бы её безо всякого там бейджика. Она "клепала" их механически, автоматически, не имея никакого понятия, что и в вазе есть жизнь и движение, есть тяга... В общем, делала так, как делала всегда. С самого начала своей "карьеры", с далёких двенадцати лет...
- Опять ваза... - сокрушался, бывало, Николай Алексеевич, глядя на очередное Галино домашнее задание.
- Мне мама сказала.
- Ну хорошо, мама сказала. Но преподаватель-то - я. А что сказал я?
- Ничего не сказали. Сказали - "всё, что вы видите вокруг".
- И что же ты видишь вокруг? Вазы?
- Мне мама сказала.
