Разумеется, он этого не хотел, разумеется, это получилось случайно. Глупо получилось... Выпив чуть больше полкружечки вина, принесённого именинницей, Николай Алексеевич почувствовал себя необыкновенно легко. И ужасная Гарифовна показалась ему не такой уж... ужжжасной. Её стало жжжаль. Как-то легко жаль - как в песнях. И вообще, всё в Николае Алексеевиче как-то пело, жужжало, свет лился в окна такими толстыми, насыщенными лучами, что можно было смотреть и смотреть... Поедать глазами! Это был просто какой-то... световой жир. И вот бы это написать!.. И тут Николаю Алексеевичу стало интересно: неужели, дай Фаскиной кисть, она бы и сейчас какой-нибудь вазон изобразила?..
Об этом он её и спросил.
А оказалось - оскорбил.
Он, конечно, извинился, но, конечно, только на следующий день, когда уже - конечно! - было поздно. И они стали открытыми врагами. Вернее, Фаскина стала. Николаю Алексеевичу, человеку по природе мирному, всё это было трудно и неприятно. Его бы в это и не втянули - Бердников был согласен на любой график, на любой расклад чего угодно - но Галина Гарифовна пошла войной на импрессионистов. Где-то на задворках сознания Николай Алексеевич отметил, что хоть это характеризует её как человека неглупого... Ну, или хотя бы сообразительного. Ведь сообразила же она, что это (это и только это!) вынудит его нервничать, отвечать, - в общем, участвовать. А как не участвовать, когда дети приходили с её занятий такими... анти-импрессионистскими! То Галина Гарифовна сказала, что на природе гуляют, а не картины пишут, то заявила, что "этих Моне всё равно не пересчитаешь"...
- Что же вы, Галя, делаете! Им же историю искусства сдавать!
- Не Галя, - обрывала Фаскина.
- Что?..
- Не Галя я, говорю.
- А кто?
- Галина Гарифовна, видимо... - мстительно хмыкала она. И такое повторялось, и повторялось, и повторялось... Николай Алексеевич стал нервным. Усталым. До него дошёл слух, что Фаскина хочет отправить его на пенсию. "Она же не директор..." - махнул рукой Бердников. Но испугался. Чем больше думал об этом, тем больше пугался. Он не хотел на пенсию. Он не чувствовал, не знал себя стариком...
Пленэры стали его отдушиной. Разумеется, он и раньше работал на открытом воздухе, любил ловить какие-то минутные отсветы, краткие природные состояния - не называя это импрессионизмом, уж тем более "моим творчеством", а так и называя, работой. Теперь это было ещё и лекарство. От того, чтобы совсем не издёргаться, не лечь костьми на этой глупой войне.
