Это был какой-то замкнутый круг. Причём, непонятно, кто же его замкнул. Девочка была трудолюбивой. Аккуратной. Упрямой - а это вовсе не плохо для художника! Её бы упрямство - да какому-нибудь чудо-разгильдяю вроде Кости Копейко. Какие лошади у него получались, какие птицы! Они были сказочными, сверкающими, брызжущими цветом, но такими реальными, что... Однажды, на школьной выставке, мальчик лет трёх-четырёх пытался угостить пряником одну из копейкинских жар-птичек. И Николай Алексеевич не удивился бы, если бы она угостилась... Но Костя Копейко работал быстро, редко, очень быстро, очень редко, а потом уже и вовсе только по просьбе, нехотя. Уже и не красками. Карандашом, ручкой. Он не хотел быть художником. Не собирался. Так же отчётливо не собирался, как Фаскина собралась.
- Костя, Копейко! - окликнул его Николай Алексеевич. На рынке. Тот пропустил уже с пару месяцев занятий.
- Не хочу быть копейкой. Хочу рублём! - ответил он, не дожидаясь вопросов.
Усмехнулся и был таков.
А вот чего хотела Фаскина, понять Николай Алексеевич был не в силах. То есть то, что она собралась быть художником, было очевидно. Но зачем?? Не было не только таланта, не было мало-мальских способностей. Были какие-то анти-способности. Противо-показания. Если первый год она, как могла, копировала, то потом начала ещё и извращать. Не просто штамповала свои нескончаемые вазы, а каким-то неведомым образом превращала их в вазы более мелкие. Как ей это удавалось, терялся и сам Николай Алексеевич. Пропорции она как будто соблюдала, но вещи мельчали. Скукоживались. Это было уже какое-то издевательство... Над чем? Над вещами. Над красками. Над самой идеей живописи. Над глазами, в конце концов, - глазами того, кто на всё это смотрит... Николай Алексеевич больше не знал, что сказать. Всё, что мог, он уже сказал. Показал. Галя Фаскина не просто ничего не умела, она умела наоборот. Этим-то "наоборотом" со всем своим бесконечным Фаскинским упорством она и занималась.
Встретив её в школе спустя почти тридцать лет, Николай Алексеевич оторопел.
