Нельзя сказать, чтобы этого "блага" вовсе не было. Более того, оказавшись в интернате, Николай Алексеевич как-то приободрился. Он сам этого не ожидал. Вдруг оказалось удобно, что его день расписан - что его будят, предлагают позавтракать, что с ним, в конце концов, общаются. Его, на удивление, не раздражали соседи - Мокрицын даже забавлял, дед Дымко, собственно, тоже. Дымко как-то сразу стал звать его Лексеичем, так, как его никогда не звали, и это почему-то сразу ему понравилось... И тут было много таких "никогда", которые теперь, в его плачевном положении, оказывались кстати. Особенно же кстати было то, что здесь, в интернате, были медики. Николай Алексеевич не любил лечиться, не любил и не умел - не стал бы сидеть в очередях, выполнять многосложные рекомендации, ходить по всё более узким специалистам - но здесь эти самые специалисты приходили к нему сами! Это обнадёживало. Николай Алексеевич поверил, что его болезнь излечима. И верил в это до тех пор, пока однажды утром не почувствовал ту же сухость и лёгкую ломоту в ногах - ту же, что была и в руках, когда они только начинали ссыхаться...
Ноги сохли медленнее рук. Николай Алексеевич вставал, ходил, ползал, держась за стенку, что называется, до последнего. Статус "лежачего" он получил, свалившись как подкошенный прямо в коридоре. Сухость, "нывшая" в ногах, вдруг стала острой, как боль...
Казалось бы, что ещё могло случиться? С "бывшим художником" (Николай Алексеевич слышал, как вторая санитарка, не-Геля, так его называет), который еле-еле держал ложку, не мог встать, - мог встать только до той степени, чтобы держать ложку!
Случилось. Николай Алексеевич прекрасно помнит день - вернее, вечер, - когда он это заметил. Сначала он подумал, что что-то не так с его носом...
Цвела черёмуха (в Уткинском, вообще очень зелёном, черёмухи почему-то было особенно много). Он лежал у открытого окна в какой-то полудрёме, натянув на глаза свою "весёленькую" (голубую в оранжевый горох) маску для сна, чувствуя только эту черёмуху, только этот чудесный, ни на что не похожий запах. Запах был таким сильным, что у него даже защекотало в носу. С трудом (т.е. как всегда) он поднял руку, чтобы почесать нос... и обнаружил под носом какую-то - и довольно большую - шишку.
- Аллергия, - пожала плечами дежурная докторесса.
