Вскоре после воскресной истории он заметил, что у него худеют руки. Смешно сказать, но пришлось купить сливочного масла, которое он не любил, но которое (это он ещё по военным байкам отца помнил) усваивается лучше всего...
Масло не помогло. Руки не просто худели, они как-то уменьшались, ссыхались... Становилось ясно, что он больше не может работать, и Бердников ушёл, уволился - пока это не стало ясно не только ему, а и всей школе. Однако шила в мешке не утаишь. Не прошло и недели, как Николая Алексеевича навестили. Пятеро наиболее активных учеников (кто же ещё) во главе с Фаскиной (с кем же ещё)...
- Вы же почётный житель города, неужели город вам не поможет? - Фаскина критически оглядывала подзапущенное Бердниковское хозяйство. Посуду он не мыл дня четыре - после того, как разбил две тарелки...
Ученики разбрелись по квартире, изображая город, который поможет. Николаю Алексеевичу было досадно, он не хотел, чтобы знали о его болезни, а если уж знали - не хотел, чтобы видели, наблюдали так близко...
- Галя... это, в конце концов, бестактно. Зачем вы это всё...
- Мы БУДЕМ приходить, БУДЕМ помогать. Это наш долг. Раз у вас нет родственников.
- У меня есть! - возмутился Николай Алексеевич. - Племянница...
Кто его только за язык тянул. Фаскина не была бы Фаскиной, если бы её не разыскала!
Племянница, дочка его давно умершей сестры Клавы, на Клаву ни капельки не походила. Та была яркая, крикливая, что-то в стиле базарной торговки, а эта... Звали её Людмила. Чужой неприятный человек. Прямой, пустой, жёсткий. Если бы Николай Алексеевич надумал её изобразить - да он бы и сейчас, пожалуй, это смог, - он начертил бы прямую. Вот такой символизм...
Чуть больше чем через месяц Николай Алексеевич оказался в Уткинском. В Уткинском доме-интернате для инвалидов и престарелых. "Для вашего же блага", - безо всяких интонаций сообщила Людмила...
