Он думал, что всё дело в переутомлении, недосыпе, нервах...
- Возможно, это даже не галлюцинации в классическом их понимании... Вот вы говорите, что устали - а потом полетели (доктор глянул на изрисованный листок, где Бердников пояснял особенности своего полёта), а потом почувствовали себя отдохнувшим... Возможно, вы просто уснули. Отдохнули - и почувствовали себя лучше!
- Но потом-то - хуже...
- Дорогой вы мой Николай Алексеевич! Организм - загадка...
Тихлинский прописал Николаю Алексеевичу лёгкое успокоительное, положительные эмоции ("Поводы для таких эмоций - поверьте, везде! Вот сердечко ваше в порядке оказалось - чем не повод?") и в хороший нежаркий день, лучше не одному, прогуляться в парк. Убедиться, что там нет никаких голов...
- Ну, кроме человеческих, разумеется, - засмеялся доктор. - Человеческие, кстати, у вас замечательно получаются. Зачем вам чудовища? - Оказывается, Тихлинский интересовался живописью и даже знал некоторые работы Николая Алексеевича (во всяком случае те, что в городском музее). Уходя, он пожал Бердникову руку.
- Да, а ту вашу картину... ту, которая с чудовищем...
- Набросок...
- Тот набросок я вам не рекомендую. Он вас будет... дезориентировать, понимаете?
Николай Алексеевич кивнул.
- Он сейчас где?
- Я, собственно... - Николай Алексеевич не знал, что сказать. Картон куда-то делся. Прихватывая этюдник (Бердников потребовал его уже из машины, не желая слушать никаких "Да зачем вам это в больнице-то?"), он был уверен, что работа внутри. Но её там не было... Рассказывать эту странную историю не хотелось. Не хотелось добавлять странностей.
- Я, собственно... не помню, - сказал Николай Алексеевич.
Тихлинский черкнул ещё рецептик, "для памяти".
Бердникова выписали. В парк он сходил, убедился (никаких, кроме человеческих...). В нежаркий, действительно хороший день. Правда, вопреки пожеланиям, ходил один. Не было у него других вариантов, кроме как одному. Друзья когда-то были, какие-то умерли, какие-то отдалились. Родственников не было...
Впрочем, один-единственный-то был. Одна, вернее. Племянница. Жила она далеко, они никогда не виделись, никогда (ну, или почти никогда) он о ней не вспоминал... Так бы и не вспоминал дальше! Может быть, и не оказался бы здесь, в интернате для престарелых. Дома бы умер. Пожалуй, это было бы лучше. Хотя... кто теперь скажет, как было бы лучше? Всё так как есть, случилось как случилось. Да и продолжает, в общем-то, случаться. Ведь Николай Алексеевич всё сох...
