– Я лишь выполняю твое желание, Марго, – развел руками Гений, потом накинул себе на голову капюшон собственной легкой куртки и, сжав мою ладонь, потянул за собой к зданию. – Мы никуда не будем звонить, никого не станем вызывать. Все, кто нужно, уже собрались. Не бойся, мы не сделаем ничего противозаконного, никто не пострадает. Просто не открывай лицо и не произноси ни слова, договорились?
Внутри оказалось еще мрачнее, чем снаружи. Ступая по противно хрустевшим под ногами битым стеклам, я осторожно оглядывала разоренное пространство, освещаемое редкими, невесть кем оставленными на пути нашего следования большими переносными фонарями. Судя по испещрявшим стены надписям и попадавшимся тут и там окуркам и банкам, люди здесь бывали – часто и с не самыми лучшими намерениями.
Пройдя через просторную площадку, мы оказались у лестницы – видимо, черного хода дома. В нос ударил дурной запах, обычно сопровождающий подобные места, но Гений упорно потянул меня наверх. Мы поднялись на второй этаж, и он провел меня вперед – к какому-то дверному проему. Мы ступили в просторное помещение, скудно освещаемое такими же фонарями, как внизу. Одно из окон было разбито, и влетавший ветер, сталкиваясь с потоком воздуха из пустого проема, душераздирающе завывал, нарушая тишину.
– Прошу любить и жаловать, – неуместно сердечным тоном произнес Гений, и из сумрака комнаты к нам беззвучно выступили четыре фигуры. На них были надеты такие же просторные одежды, как и на мне: на ком-то – куртка, на ком-то – плащ. Головы всех четверых защищали колпаки, надвинутые так глубоко, что в темноте я не могла рассмотреть даже очертания подбородков. Неплохая вышла маскировка: свободный крой скрывал наши фигуры, сумерки и капюшоны – лица. Любого из нас мог выдать рост – но лишь в теории, потому что все мы оказались вполне себе среднестатистическими. Стоя рядом с хранившими молчание незнакомцами, я не могла определить даже их пол.
Гений подтолкнул меня к остальным, стоявшим полукругом, а сам принялся расхаживать перед нами с обычным видом всезнающего оратора-мотиватора.
– Некоторое время назад мне подкинули восхитительную идею, – на этом месте его речи я вся обратилась в слух, предчувствуя недоброе, – заставить обидчика испытать унижение, хотя бы на какую-то долю сопоставимое с нанесенным им моральным уроном. Собственно, здесь нет ничего нового, это – одно из направлений работы нашего клуба, эффективная помощь отчаявшимся, оскорбленным людям. Но мне подсказали способ – безобидно и просто, как все гениальное.
Теперь ради разнообразия меня бросило в жар. Неужели он всерьез уцепился за мою глупую идею поставить обидчицу на колени? Я ведь просто выпалила тогда первое, что пришло на ум. И не идея это была вовсе, а так… мимолетная картинка, представшая перед глазами, на переживаниях, на эмоциях! Да как он смеет устраивать из этого дурацкое шоу, да еще и приписывая авторство «сценария» мне!
Охватившая меня ярость вытеснила страх, и я, бросившись вперед, вцепилась в рукав Гения, пытаясь оттащить его в угол, чтобы сказать пару ласковых. Но он лишь спокойно, словно ожидал чего-то подобного, снял мои пальцы со своей куртки и, приобняв за плечи, твердо вернул меня на место.
– Мы все – настолько порядочные и совестливые, что готовы терпеть оскорбления до последнего. – Он снова стал расхаживать вдоль нашего полукруга. – А чего мы, в сущности, боимся? Ответить на силу силой? Показать, что за любое унижение ждет возмездие? Боимся бороться за справедливость – и восстанавливать ее?
Четверо из нашей пятерки согласно закивали, и Гений, вдохновленный поддержкой, продолжил:
– На то, чтобы реализовать эту идею, у меня ушло почти три месяца. Я исходил из простой мысли: напакостивший одному наверняка напакостил – или все еще пакостит – другому. И принялся искать людей, обиженных нашим сегодняшним, с позволения сказать, героем. Таких набралось пятеро: кого-то оскорбляли еще во время учебы в школе, кого-то жестоко подставили по работе, у кого-то самым беспардонным образом отобрали имущество – а с ним и саму память о семье, кому-то откровенно нахамили, а кто-то лишился огромной суммы…
Размеренный тон Гения вдруг померк, став лишь фоном для моих горестных раздумий. Как верно сказал наш психолог: у меня отобрали саму память. С его подачи я невольно сформулировала то, в чем боялась признаться даже себе. В последнее время я чувствовала по отношению к покойному деду… да, что-то вроде презрения. Теперь впечатление об остроумном, талантливом, обаятельно-чудаковатом дедушке представлялось мне чем-то вроде семейной легенды. На деле он был совершенно другим: слабым, мнительным, поддающимся чужому влиянию. С недавних пор я забыла дорогу на его могилу – и не чувствовала ни малейших угрызений совести.
