– Хорошо, – кивнула я, и Алик спешно испарился. «Твой комплект», «домой» – наверное, мне стоило радоваться, что наши отношения перерастают в нечто серьезное, но… Сейчас, немного отойдя от потрясения, я вдруг не на шутку встревожилась. Что все-таки произошло в нашем мирном, по сути, клубе? А вдруг кто-то из тех, кому отомстили мы или наши предшественники, жаждет продолжить эту зловещую игру в вендетту? Что, если они отыграются на нас? Или, того страшнее, на наших близких?
Воображение по привычке разыгралось не на шутку. Но, положа руку на сердце, больше всего беспокоили меня не эти фантазии. Как и все мы, Алик был свидетелем происшествия. Утверждал, что это может быть опасно. Минут пять распекал меня за неосторожность. Но при этом спокойно оставил одну в клубе ради каких-то своих дел. Что это – первые признаки равнодушия, угасания страсти? Или он точно знает, что мне ничего не грозит, потому что… Потому что сам причастен к этому инциденту?
– Удачи, куколка. – Алик с нежностью поцеловал меня и протянул коробку с легким фруктовым тортиком, из тех, что обожала моя мама. – Хочешь, я все-таки поднимусь, познакомлюсь с твоими родителями?
– Давай я их сначала подготовлю… – уклончиво ответила я и, заметив понимающую улыбку Алика, поспешила объяснить: – Дело не в тебе. Я уверена, ты им понравишься! Просто… сейчас они и так все время переживают из-за истории с дачей, а тут еще я обрушу на них новость, что переезжаю. Лучше поговорю с ними спокойно, все обсудим, а потом и познакомитесь. Они все поймут. Да, и кстати, спасибо за цветы…
Я в который раз с наслаждением вдохнула аромат пионов, которые прижимала к груди. С момента происшествия в клубе прошло несколько дней, и все случившееся там сейчас представлялось нереальным – и чуждым моему романтическому настроению. Я наконец-то позволила себе наслаждаться жизнью, выкинув из головы все треволнения.
В фиалковых глазах вспыхнули смешливые искорки:
– Это не тебе. Подари маме.
– Так и сделаю. – Я выскользнула из его объятий и побежала к подъезду родительского дома, помахав на прощание. – Жди меня! Если все сложится удачно, перееду завтра. Или – кто знает? – возможно, уже сегодня вечером! Я тебе позвоню, расскажу, как все прошло.
Мурлыча под нос любимую песенку, я влетела домой, собираясь постепенно подвести родителей к важному разговору. И, разумеется, не выдержала.
– Мамуля, папуля, у меня для вас новость! – весело бросила я – и тут же осеклась, будто угодив в унылую безмолвную черную дыру. Обычно у нас всегда журчал телевизор, на плите потрескивало что-нибудь аппетитное, а родители вели неспешные беседы в ожидании ужина. Теперь же они сидели в комнате, на диване, неестественно вытянувшись в струнку. Подобную композицию я в свое время наблюдала на утраченной с остальными фамильными реликвиями черно-белой фотографии, изображавшей родителей моего дедушки: пара с преисполненными печалью и осознанием важности момента лицами. Мои остроумные, разговорчивые мама и папа вдруг тоже утратили обычную яркость, словно кто-то недрогнувшей рукой выключил свет внутри них.
Я застыла в ожидании объяснений на пороге, смутно уловив, что в воздухе носится ментоловый запах лекарства. Только этого еще не хватало! Пионы тоскливо поникли у меня в руке, а коробка с тортиком сама собой осела на ближайший стул.
– Они продают дачу, – тихо и с усилием, словно каждое слово давалось ему с трудом, объявил папа.
Одно короткое предложение – и голова закружилась так, что я осела по стенке прямо на пол. Я могла сколько угодно мучиться кошмарами, в красках представляя себе, как Черная Вдова и ее дочурка орудуют в нашем доме, еще помнящем мою добрую интеллигентную бабушку. Могла заходиться в бессильных рыданиях при одной только мысли о том, что они выкопали качели или спилили мой любимый клен. Могла оплакивать поруганные прошлое и настоящее близких, могла жалеть свой бедный дом так, как жалеют человека, в болезни и слабости вдруг ставшего еще роднее. Но, пока дача была в руках знакомых мне людей, даже таких, оставалась надежда, что однажды я смогу туда вернуться. Теперь эта надежда умирала.
– Должен быть какой-то выход. – В эту минуту мне хотелось спрятать лицо в ладонях и разрыдаться, но все в душе будто окаменело, совсем как фигуры моих родителей. – Надо им позвонить. И плевать на гордость! Договариваться, умолять, угрожать – что угодно, только пусть подождут с продажей! Возьмем кредит, выкрутимся как-нибудь!
– Мама звонила, – потерянно кивнул папа. – Мы уже прикинули варианты: продать машину, влезть в долги… Попытались поговорить – а эта… рявкнула, как обычно, что ее дочь – хозяйка, что они не желают иметь с нами дело, и бросила трубку! Нет, все без толку. Ритуля, милая, ничего уже не спасешь. Надо смириться с этим. Как-то пережить.
– Подожди, папа! – Я ухватилась за ниточку надежды. – С чего вы вообще взяли, что дача продается? Возможно, это ошибка?
