Я не стучался, а по привычке толкнул дверь. Уже второй раз за всё это время она легко поддалась, при этом почти не издав ни звука. И поначалу я подумал, что Рейн просто забыла запереть её, когда уходила из дома. Но нет. Сначала я посчитал, что ошибся. На мольберте был изображён человек. Но при более детальном рассмотрении в глаза бросался нимб. Портрет. Нет, икона. Рейн сидела спиной к выходу из своей квартиры, держа на весу тонкую кисть. Картине не хватало последних мазков. Я видел это. Рейн застыла, ничто в её теле не двигалось. Только густые смоляные волосы обдало лёгким порывом ветра от раскрывшейся двери.
– Я не думал, что ты веришь в Бога. Или исповедуешь какую бы то ни было религию. Никогда не видел тебя в церкви.
Одна на весь город, она была местом, где встречались люди со всех окраин.
– А я и не верю. Я атеистка.
Даже услышав меня, Рейн не обернулась. Только опустила кисть в баночку с водой на стоявшем рядом с ней столике.
– Но тогда зачем ты это пишешь?
– Святого? – медленно проговорила она и слегка повернула голову – достаточно для того, чтобы был виден её чуть вздёрнутый профиль, но недостаточно, чтобы рассмотреть меня. Закрыв за собой дверь, я продвинулся вглубь комнаты и неслышно опустился на стул неподалёку.
– Хм, – Рейн издала короткий смешок. Непривычно разговорчивая, непривычно не-апельсиновая. Сегодня в комнате пахло шоколадом. Горьким. – Флеминг, даже у атеиста есть свой бог, есть вера во что-то… святое. Правильное. Если ты не веришь в богов, ты ведь всё ещё можешь во что-то верить. Как насчёт любви?
– Любви? – Я криво улыбнулся.
– Да, Флеминг. – На этот раз Рейн положила бледные и тонкие ладони на колени, до которых не доходила ткань её тёмно-бордовой юбки, но обтянутые чёрными колготками. – А что? Ты и в любовь не веришь?
Я повёл бровями, ухмыльнувшись. Я задумался, но не об ответе, а обо всём, что сейчас происходило.
Вся ситуация была причудливой. И с чего мне надо было с ней сейчас откровенничать? Неясно, по какой причине, я сказал:
– Но я верю в Бога.
Рейн растянула губы в улыбке и чуть сощурилась, устремив на меня свой взгляд. И она так и смотрела, молчала, улыбалась, как будто познала великую истину и теперь насмехалась над таким тёмным человеком, как я. Но шли минуты тишины, и улыбка понемногу спадала с её лица, уступая месту прежнему равнодушию. Короткий просвет между двумя длинными тёмными тоннелями кончился. Вновь наступала тьма.
– Так пусть он поможет найти моего отца, – произнесла Рейн еле различимо. Проще было, наверное, прочесть по губам. Стивенс непривычно потупилась и уже думала вернуться к мольберту, отворачиваясь от меня, но я подоспел раньше. Метнулся к ней и застыл напротив, присев на согнутых коленях, чтобы смотреть на Рейн снизу вверх. Её волосы разметались по плечам как после бега, а губы были сжаты. Она смотрела на меня с решимостью и привычным холодком, горевшим в глазах-океанах.
– Я готов помолиться за твоего отца, – сказал я, возможно, даже тише, чем Рейн секундами ранее. Я сказал это, глядя ей прямо в глаза. Они поблёскивали, и виноват был в этом не свет от лампочек уж точно. – Я буду верить, что это поможет.
И тут я позволил себе до безумия наивный и глупый жест – протянув свои руки к рукам Рейн, соединил их вместе и накрыл ладонями сверху и снизу. И улыбался как умалишённый. Через день или два этот жест покажется мне не то что бестолковым, но напыщенным, неумелым… но тогда мне было некогда об этом поразмыслить. Я сделал это, как и всегда, – не подумав, а поддашись сиюминутной мысли. И всё же мне можно было выдать награду. Рейн просияла и, пусть даже освободившись от моих рук, усмехнулась. Вот только всё ещё не проронила ни слова, а потому я начинал чувствовать себя как-то неловко.
– А, кстати, я тоже увлекаюсь, вернее, увлекался живописью!
Я чуть ли не выкрикнул эту фразу. Проявлялось влияние Вестера с его извечной эмоциональностью и привычкой оглушать окружающих своими восклицаниями и не менее звучными вопросами. Выпрямившись, я оперся о стену. Можно было теперь не задирать свою голову, а привычно смотреть сверху вниз.
– Увлекался? – Рейн тоже оживилась и рассмеялась. Я и не знал, что Стивенс вообще умела смеяться, но сейчас она действительно это делала. Вернувшись к мольберту, она взяла в руки кисть, сделала мазок красной краской и только после этого договорила: – А давай поспорим?
– Поспорим? На что и зачем?
– О боже… – Рейн закатила глаза. – Саванна рассказывала, что ты любишь задавать лишние вопросы.
Видно, Стивенс уже начала возвращаться в прежнее состояние и потому говорила всё тем же чуть медлительным тоном, словно читала книгу на конкурсе чтецов, позабыв разве что о выразительности.
– Это просто спор, чтобы узнать, кто из нас лучше справится. Я вот сразу говорю, что я тебя обойду.
– Ты так думаешь? – ухмыльнувшись, переспросил я.
– Без сомнений. – Она тут же развернулась ко мне, и глаза её горели. Она откинула волосы назад, вскочила с места и приблизилась ко мне, предлагая руку для рукопожатия.
