Миновал и декабрь. Рождество прошло почти незаметно. Впервые за много лет я праздновал его в кругу семьи, а не с друзьями. Рейн – в больнице, Вестер – вечно не дома, ходил по городу, продолжал разбираться со случившимся, а нам не говорил ни слова. За весь конец месяца я видел его меньше пяти раз. Оставалась только Клео. Но и та будто отдалилась. Глупо, но мне не о чём было с ней поговорить. Только мы принимались обсуждать школу, как я вставлял слово о Саванне. Пауэлл меня мгновенно одёргивала. Смысл говорить о Цукерман 24/7, если её нет? О несуществующих оценках по физике ещё можно порассуждать, ведь заработать их проще, чем разыскать девушку. Саванна превращалась в недосягаемое воспоминание. И рядом с Клео было не до иных разговоров. Нам хватало получаса – перекинуться двумя-тремя фразами. Где-нибудь в кафе или рядом с каналами и под навесом из белых деревьев, укрытых с верхушки до корней снегом.
Я навещал Рейн и даже следовал правилам идеального джентльмена. Цветы, шоколад (с фруктозой вместо сахара). Её должны были скоро выписать, но, когда ей об этом сказали, она вроде как заупрямилась. Нам с Клео объяснила это тем, что ей не было смысла возвращаться домой. Там пусто. В больнице хотя бы с Агатой можно было обмолвиться парой слов. Уж не знаю, о чём, но факт оставался фактом.
С утра я снова посмотрел на календарь. Январь. Учёба. Школа. Коридоры и шкафы. Вот капитан футбольной команды пронёсся мимо меня к группе девчонок. Сделай я шаг чуть раньше, непременно был бы сбит этим громилой. И я когда-то был капитаном. Не верится… Сейчас я был похож больше на какой-то выброшенный на помойку мешок. Гадость. Привычная идеально выглаженная рубашка сейчас на мне топорщилась неровными складками. Да кто это заметит вообще? Кому есть дело до моей одежды? Пусть поглядят на эти синяки под глазами и послушают мой охрипший, как после простуды, голос.
Надо же, Флеминг Рид жалеет себя.
Не жалею. К чёрту это. Пусть пожалеют Цукерманов, у которых пропала дочь, а сын в шаге от тюрьмы.
– Чего такой кислый? – послышалось с передней парты, и лисьи глаза быстро и изучающе пробежались по мне. Даррелл, очевидно, потерял долю наглости, но на все сто от неё не избавился.
– Иди к чёрту, Йорк.
Он поднял брови, и те едва не заползли на затылок. И что-то в моём усталом взгляде или интонации голоса заставило его сжать зубы и отвернуться.
Я положил перед собой учебник. Я не был в курсе, что задавали. На прошлом занятии я переписывался с Рейн. Ей было нечего делать, ну и мне в принципе тоже. Оставалось верить в то, что про меня и на этом уроке забудут. Дверь, скрипнув, открылась и тут же хлопнула.
Я посмотрел на вошедшего.
Посмотрел и потерял всякую способность соображать. Обалдел, короче.
Всё те же зеленоватые глаза и тонкие-претонкие губы. Но больше не было длинных медовых волос, так красиво лежавших на свитере цвета охры и обрамлявших худенькое лицо. Теперь волосы Клео Пауэлл были короче моих, и только лоб заметно прикрывался чёлкой. Увидев меня, она улыбнулась и, игнорируя удивлённые взгляды, прошла ко мне и заняла соседний стул.
– Пауэлл, ты и так хороша. – Опять этот Даррелл лез, куда его не просили. Во мне уже не было выдержки, чтобы не толкнуть его со всей силы.
– Ого. – Клео с улыбкой чуть сдвинула от удивления брови. Для меня тоже стало открытием признание Йорка. Но потом он усмехнулся и всё-таки отвернулся. У Клео порозовели уши. Теперь я точно мог это разглядеть. Она села и притворилась, что теперь не видела меня. Достала учебник, тетради и стала повторять домашнее задание, шевеля губами. Каллиграфический почерк, ни одного исправления, всё сделано до самого последнего, дополнительного задания.
– Новый год – новая жизнь? – тихо спросил я. Урок ещё не начался, но я уже готовился к еле слышимым разговорам.
– Не-е-е совсем, Флеминг. Скорее, я поняла, что пришла пора прекращать пустые разговоры.
Она повернула голову в мою сторону, но на меня почти не смотрела. Вместо этого глаза её были направлены на мою пустую тетрадь. Ещё скажет, что я лентяй. Но Клео такое позволялось.
– Я пожертвовала волосы онкобольным. Им они точно нужнее.
– Тебе идёт, – улыбнулся я. И как всегда, сказал всё совсем не в тему. А всего-то не знал, как отреагировать на такой серьёзный поступок.
Она тоже не смогла быть строгой чересчур долго, хотя тон её голоса оставался прежним.
– Говорить о чём-то и делать что-то – разные вещи, Флеминг. Делать лучше, чем говорить. Я решила, что мне стоит воспользоваться своим же советом.
Она договорила и, ненадолго задержав на мне свой спокойный взгляд, вернулась к учебнику. Больше я не вытянул из неё ни слова до самого конца занятия. Потому что и сам знал: нужно воспользоваться её советом.
Говорить, что я ищу Саванну, – одно. Нужно действовать.
Вернувшись домой, я не смог даже разобрать рюкзак. Под яркими гирляндами в моей комнате на столе одиноко покоился дневник Саванны. На подоконнике – портрет Рейн. Точнее, его набросок. Линии еле заметные, выделялись только глаза. Большие, в которых уже веяло льдом, зимой, снегом. Морем и океаном.
