Марина рассмеялась, придя к такому выводу. Самоирония всегда выручала ее в трудных ситуациях. После этого к ней снова вернулось хорошее настроение. Внезапно ей захотелось как можно быстрее уйти из этого огромного зала, под высокими сводами которого, казалось, все еще витают приглашенные Марией и забытые ею призраки мадам д`Эсперанс, Эммы Хардинг-Бриттен и Леоноры Пайпер. Весь оставшийся вечер вдовы будут сплетничать, перемывать кому-то косточки, совать нос в чужие дела. Марине это было не интересно. Она предвидела, что ее ожидает смертельная скука.
Она ушла, ни с кем не попрощавшись и крадучись, словно багдадский вор. Ей удалось уйти незамеченной.
Когда Марина проходила между сфинксами, ей показалось, что те смотрят на нее с таким видом, будто знают, о чем она думает. Однако они не осуждали ее. Их слепые глаза, на которые бросали отблеск уличные фонари, смотрели равнодушно. Им были безразличны человеческие страсти, такие ничтожные перед ликом вечности. Они могли позволить себе не страдать из-за чьей-то смерти, и приняли бы собственную с философским спокойствием.
На мгновение Марина даже позавидовала сфинксам. И тут же звонко шлепнула ладонью одного из них по каменной голове, потом другого, чтобы первому было не так обидно. Она знала, что может бить их, не страшась последствий – те, лишенные плоти и крови, не могли отомстить ей. Ее же никто не мог обидеть безнаказанно. В этом была своя прелесть человеческой жизни. Пусть недолгой, пусть полной страданий и боли – но и счастья, и наслаждения тоже. В этом было ее неоспоримое преимущество перед сфинксами. «Nes pluribus impar».
– Что, мохнорылые, съели? – издевательски спросила она. – Тоже мне, чудовища! Сдачи дать и то не можете.
Сфинксы пристыженно молчали.
Ночью выпал первый в эту осень снег, и когда Марина проснулась и подошла к окну, то увидела, что все деревья в саду словно облачились в белые похоронные саваны. Это был вызов, брошенный ей природой, и она, не раздумывая, приняла его.
– Не время нежиться в постели, – произнесла она вслух, подбадривая себя. – Когда говорят пушки, музы молчат.
Марина одела теплый спортивный костюм, башмаки на толстой подошве и вязаную шапочку, отыскала в кладовке лыжи, но взяла только одну лыжную палку, как будто вооружилась копьем. Она собиралась не кататься на лыжах, а обращать деревья в свою веру. Миссионеры для подобной цели использовали крест, ей годилась и обыкновенная палка.
Белый свет никогда не казался Марине символом чистоты и невинности, она даже на свадьбу надела платье пепельно-розового цвета, уверив будущего мужа, что любители белоснежного склонны к эмоциональной холодности и отстраненности от жизни. Позже она узнала, что в Индии белый – цвет траура, потому что для местных жителей он символизирует душевную пустоту, отсутствие страстей и эмоций, а достичь такого состояния могут только отошедшие в мир иной. И тогда заснеженные деревья начали вызывать у нее ассоциации с покойниками, которых обрядили в саваны перед тем, как предать земле. После каждого снегопада она всегда выходила в сад и стряхивала снег с ветвей, возвращая деревьям первозданный вид. Не трогала она только рябину. Марине нравились рябиновые гроздья, выглядывающие из маленьких сугробов. Сочетание белого с красным ассоциировалось у нее с утонченностью, жаждой нежности и страстью – всем тем, что привлекало ее в танцах фламенко. А еще она обожала тронутые морозом гроздья красной рябины. Промерзшие ягоды были вкусны и ароматны. Они помогали ей пережить зиму. Когда был жив муж, он говорил, что плоды рябины имеют свойства лекарственного средства, но для этого их надо собирать с августа по октябрь, до заморозков, а потом они становятся бесполезны. Но для Марины это было не лекарство, а плацебо. Она лечила душевный недуг, а не телесный, и неизменно чувствовала облегчение, пусть даже это противоречило здравому смыслу и официальной медицине.
С помощью лыжной палки Марина могла дотянуться до самых высоких ветвей. Освобожденные из-под снежного плена, деревья распрямлялись и как будто становились выше ростом. Зато Марина, осыпанная снежной пылью, вскоре стала похожа на снеговика. Снежинки искрились и таяли, она промокла и озябла, но не ушла в дом, пока не завершила начатое. Марина представляла, что срывает с деревьев саван, возвращая их к жизни. Ею владело чувство исследователей египетских гробниц, знающих о проклятии фараонов. Ей было и жутко, и радостно.
Когда она уходила, деревья дрожали на ветру от холода. До этого снег согревал их. Но Марина считала, что она сделала благое дело, и была довольна собой. Ей казалось, что деревья с благодарностью машут ей вслед ветвями.
– Не благодарите, не надо, – с величием испанской королевы, обращающейся к своим подданным, махнула она рукой, прощаясь. – Зима придет еще не сегодня. Мы отразили ее первый натиск.
