– Я не могу отменить встречу с митрополитом, – сказала она. – Он лишит меня своего благословения, без которого я едва ли попаду в рай. Не то еще и проклянет. А это уже прямая дорога в ад. Нет, я не могу так рисковать. Тем более, тебе нужно время, чтобы собрать консилиум. Назначай часа на два пополудни, не ошибешься.
– Хорошо, – неохотно согласилась Наталья. – Но только не позже. А то я умру от ожидания.
– От счастья еще никто не умирал, – возразила Марина. И поскорее выключила телефон, чтобы отсечь поток жалоб, который непременно излила бы на нее Наталья, добиваясь сочувствия. Это заняло бы еще полчаса или даже час. Наталья не умела иначе. Она была преисполнена жалости к себе, как чаша с горькой настойкой, и требовала от всех, с кем общалась, пить из этой чаши вместе с ней, не понимая, что когда-нибудь от нее все отвернутся, пресытившись и устав ее жалеть. И ей придется хлебать горький напиток в одиночестве.
Наталья уверяла Марину, что она одна из немногих ее подруг, но сама Марина подозревала, что она была единственной. Быть может, потому она и дружила с Натальей, что не было конкуренции. Она никогда не любила соперниц, ни на сцене, ни в жизни.
Здание епархии было огорожено забором из металлических прутьев, выкованных, вероятно, в позапрошлом столетии. Само здание было построено еще раньше, чуть ли не при Екатерине II. В нем не было и намека на современные типовые постройки культовых сооружений православной церкви, поражающих как обилием сверкающих позолотой поверхностей, так и безвкусицей. Это было добротное, построенное на века здание, радующее глаз и внушающее надежду, что не все быстротечно, преходяще и суета сует, а есть вечные ценности – и что-то, пред чем меркнет сама смерть. Внутри было не менее красиво, чем снаружи. Марина всегда испытывала благоговейное чувство, входя в епархиальное здание. Это был душевный трепет перед Вечностью, которая ей предстояла, и о которой она, как и всякий другой человек, имела весьма смутное представление. Это была тайна, которая ей когда-то должна была открыться, но пока была за семью печатями и внушала только страх.
Марину здесь хорошо знали. Когда был жив муж, они часто заходили сюда вместе, пока строился храм. Потом она иногда приходила одна, к владыке Филарету. Разговаривала с ним о смысле жизни, пыталась обрести успокоение своей душе. Но покой не приходил, и встречи становились все реже и реже.
Увидев ее, благообразная старушка в темном платочке на голове, сидевшая за небольшим столом у входа, радостно произнесла:
– Спаси Господи!
– И вас, Тамара Ивановна, спаси Господь, – ответила Марина. – Как поживаете? Давно не виделись.
– Слава Богу, все благополучно, – сказала старушка, набожно перекрестившись.
– А как муж ваш, жив-здоров? – спросила Марина, желая доставить ей удовольствие.
Тамара Ивановна всегда охотно и многословно рассказывала ей о своих близких, которых у нее было много. Марина знала это, потому что к Рождеству всегда приезжала в епархию и одаряла всех ее сотрудников, а заодно и их родных, подарками. Это была традиция, которую породил ее муж, и продолжила она. Однако на этот раз все вышло иначе. На лестнице, ведущей на верхние этажи, послышались шаги, и Тамара Ивановна, только собравшаяся начать говорить, примолкла. Вместо этого она показала Марине на плакат, висевший на противоположной стене. На нем крупной вычурной вязью было написано: «Во многоглаголании несть спасения». Плакат был свежий, сиял девственной белизной бумаги и яркими красками букв. Несомненно, он появился недавно, уже при новом митрополите.
Это объявление позабавило Марину и вызвало недоумение. Но она не успела ни о чем спросить Тамару Ивановну, потому что на лестнице показался незнакомый ей молодой человек в черной монашеской рясе до пола. У него был надменный взгляд, которым он взирал на Марину свысока, быть может, потому, что был выше ее на две головы. Во всяком случае, ей хотелось, чтобы это было именно так.
– К кому? – спросил монах.
Было непонятно, обращается он к Тамаре Ивановне или спрашивает у Марины. Старушка растерялась. Марина почувствовала к ней жалость и ответила сама.
– К владыке, – лаконично сказала она.
– Ваше имя? – продолжал расспрашивать тот.
Марина назвалась.
– Вам было назначено? – последовал вопрос, в котором, как ей показалось, удивления было столько же, сколько и презрения.
Усилием воли Марина сдержала закипающий в ней гнев.
– Меня пригласили, – сказала она, сделав ударение на слове «пригласили». – Что-то не так?
Он не ответил, словно обдумывая ее слова.
– И, кстати, как вас зовут, молодой человек? – поинтересовалась Марина. Ей уже порядком надоел этот допрос. Такое с ней в епархии случилось впервые. – А то как-то это невежливо – задавать вопросы, не представившись.
– Иерей Константин, – сухо произнес он, не утруждая себя извинениями. И повелительным тоном сказал: – Идите за мной!
