Елизавета выбралась из моей кровати и, держась за живот, почти побежала в мою уборную. А я, встав и накинув халат, пошел звать горничную супруги. Сейчас ей точно понадобится женская помощь.
Молитвенным правилом сегодня решил пренебречь. И надев мягкие тапочки, двинулся в сторону своего рабочего места, потребовав предварительно у дежурного лакея крепкий кофе и выпечку. Сегодня решил себя побаловать сладеньким.
Прошаркав в свой кабинет с неумытым и по-утреннему взлохмаченным видом, провожаемый удивленными взглядами слуг, сел за свой письменный стол.
Принесли утренний кофе с какими-то пирожками.
Я сидел и потягивал ароматный и очень терпкий напиток и начинал наливаться тёмным и беспросветным унынием.
«Сколько бумаги, — думал, глядя на горы папок, находящихся на стеллажах и моём столе, — а я ещё брата осуждал, что он на себя всё взвалил. Нет. Так я тут потону в этой канцелярщине! Нужен секретарь, а лучше два или три, нет, четыре. Главный секретарь и его суточные помощники. Чтоб постоянно со мною присутствовал кто-нибудь из них. Ведь вчера на собрании никто ничего не записывал, по крайней мере, я этого не видел, а потом напорют отсебятины и скажут, что так и было!»
Когда явился мой адъютант, граф Шувалов, то тут же был загружен распоряжениями как в устном, так и в бумажном виде, был послан в губернаторское присутствие за секретарями. Указал ему, на кого из них обратить внимание и сколько мне их привести сюда, во дворец. Решил сразу посмотреть на работников пера и чернила, а то этот вопрос срочный и неотложный.
Павел Павлович, впечатлённый моей деятельностью, и с некой паникой в глазах решил уточнить у меня, что происходит.
— Сергей Александрович, простите великодушно за моё чрезмерное любопытство, но у Вас во дворце очень беспокойно сегодня! Может, Вы просветите меня, с чем это связано? — решил он издалека поинтересоваться, с чего вдруг я решил увеличить штат бумагомарателей, да и его самого запрягаю в работу с самого утра!
— Не хочу заранее делиться возможно превратной новостью. Думаю, в обед, после осмотра штата секретарей и встрече градоначальников, мы с Вами обсудим свежие новости, — смотря строго на этого любителя неспешных бесед, ответил я.
Чуть позже явился Стенбок и начал почти сразу, после полагающихся приветствий, вот прямо с входа в кабинет, описывать свои и чужие впечатления о вчерашнем приёме. Он был очень восхищен и в разных эмоциональных красках описывал настроения и слова, что услышал на приёме.
Я молча внимал этому бессознательному потоку слов, но через несколько минут понял, что граф может ещё так очень долго изливаться, прервал его:
— Герман Германович, Вы, я так понимаю, после приёма не отдыхали?
Вид у него был слегка помят и с явными отметинами бессонной ночи на его чуть одутловатом лице.
Чуть смутился моими словами, но высказался, что находился и находится в отличном состоянии духа, и он, видите ли, до сих пор под великим впечатлением от моего слова перед собранием.… В общем, его опять понесло в восхищение и благоговение.
Я встал из-за стола и, подойдя к нему вплотную, спросил.
— Вот Вы, граф, потрудились записать мою речь?
Когда Стенбок увидел подходящего к нему меня, он прервал свою речь и с удивлением, можно даже сказать, с неким испугом воззрился на своего Патрона.
— Речь? Эээ… А зачем? Нет, нет, что Вы! Конечно, понимаю, зачем надо было записывать! Но я, мм… Дело в том, что я наизусть всё запомнил и более того, даже часть записал в своём дневнике и готов переписать… — волнительно и сбивчиво тараторил он, а я думал о том, что мне нужен более строгий управляющий моим двором.
Я напоказ перекрестился и положил свои пальцы на виски моего смущённого и чуть ошарашенного графа. Магия мягкой пеленой жизни окутала его, и взгляд Стенбока остекленел. Лёгкими мазками чуть подправил сердечко графа, в почках раздробил в мелкую дисперсию камень, что явно ему мешал, в общем, немного подправил здоровье своего ближайшего помощника.
И убрав руки от его головы, спросил:
— Так лучше?
Герман Германович стоял пораженный до глубины души. Он и раньше замечал перемены, что произошли с его господином. Но если сплетни и слухи просто записывал в свой дневник, стараясь не обращать на них пристального внимания, так как вокруг высокопоставленных лиц всегда крутилось много чего необычного, а его дневник был на самом деле тайным. А то, что он записывал слухи, так у каждого своё хобби.
И вот он стал свидетелем, более того, участником подобного действия. И от нахлынувших его(на него) чувств он моментально покрылся холодным потом и в глазах помутилось.
Очнулся Герман на стуле возле журнального столика, мундир был расстёгнут и верхняя пуговица сорочки тоже. Ему было странно легко, а в сознании чувствовался некий туман. По въевшейся придворной привычке он тут же привёл себя в порядок и сел с прямой спиной. На столике стоял бокал с водой, явно приготовленный для него, и граф с некоторым стеснением взял его и, поднеся к своим губам, сделал маленький глоток.
— Как вы себя чувствуете, Герман? — произнес я, видя, как граф пришёл в себя.
