Но даже под пятой колонизаторов Индия жила — в храмах, где горели масляные лампы, в переулках Варанаси, где брамины читали веды, в мелодиях ситара, звучавших в сумерках, в глазах садху, смотревших сквозь время. Она ждала своего часа, как тигр в зарослях, как муссон, готовый пролиться над иссушённой землёй.
Жара стояла такая, что воздух дрожал над пристанью, как жидкое стекло. Порт Кандала, куда я прибыл на пароходе, кишел людьми — босоногие грузчики с почерневшей от солнца кожей, крикливые торговцы, немногочисленные британские солдаты в светло-зелёной форме с лицами, покрасневшими от вечного пекла южного региона. Запахи, состоявшие из рыбы, специй, гниющего дерева и угольного дыма, смешались в густую, удушливую смесь, к которой ещё приходилось привыкать.
Я вышел в порт и сразу же отошёл в тень склада, поправляя лёгкую полотняную рубаху, уже давно обильно пропитанную моим потом. Миссия у меня была безумной — поднять индийцев на борьбу с британским колониальным режимом. Конечно, сделать мне это было необходимо не в одиночку; было важно отыскать агентов разведки, но до этого ещё нужно было дойти.
Из тени прохода между складами вышла фигура — высокий, загорелый, в потрёпанной рубахе, закатанной по локти. Лицо его скрывала тень широкополой шляпы, но я узнал его по осанке, по привычке стоять чуть боком, будто готовясь к удару.
— Здравствуй, княже, — раздался знакомый хрипловатый голос.
— Семён?
Мужчина сдвинул шляпу, и я увидел его лицо, сильно изменившееся за последние несколько месяцев. Теперь оно будто постарело, обветрилось; появился новый шрам через левую бровь, плохо заживший и покрывшийся маленькими бугорками, но глаза остались всё теми же, источающими упрямство, храбрость и лихость.
— Живёхоньки, — пробормотал казак, и в уголках его губ появилось что-то похожее на улыбку. — А я-то думал…
— Ты как тут вообще оказался⁈ — Казак сразу же оказался в моих крепких объятиях, несмотря на и без того высокую температуру. — Я думал, что тебя на каторгу пошлют или вовсе за преступления вздёрнут.
— Меня и в тюрьме долго держать не стали, — Семён похлопал меня по плечу. — Если вас в казематы Нижегородские сразу отправили, то я не больше суток пленником был. Мне едва ли не сразу предложение сделали: либо по законам судить будут и скорее всего вздёрнут, либо пойти в особенный отдел сюда. Я рассуждать долго и не стал — всяко лучше живым быть, чем в петле дёргаться. Меня-то долго судить не стали бы, как тебя, княже. Либо в петлю сунули и делай что хочешь, либо пулю в затылок пустили — и все дела. Только не сказали мне, что и вас сюда направят.
— Мне куда проще было. Несколько месяцев просидел в камере, а затем полкан пришёл и тоже предложил сюда двинуться. Дескать, сделай доброе для страны дело, и царь в ответ смилуется. Можешь посчитать, что у меня особенного выбора не было. Ты не думай, что раз я дворянин, то и с меня спрос куда меньший будет. Слишком сильно мы успели с тобой покуролесить и зла наделать. Вообще чудо, что нам такой шанс выдали.
— Великий Князь не глупый, чтобы просто так полезными людьми разбрасываться. За то, что мы наворотили, мы ещё успеем ответить, ваша светлость, но раз уж нас сюда отправили, то должны мы выполнить возложенные на нас задачи. Лучше бы уж свечку поставить в церквушке какой, но здесь с этим всё сложно. Всё больше католические да протестантские храмы. Но давайте лучше уж в другом месте с вами переговорим — вас люди ждут. Тут опасно на глазах говорить — британские псы не дремлют. Чуют, черти, что конец им скоро настанет.
— Двинули.
Мы зашагали по узкой улочке, прижимаясь к стенам, где ещё сохранились островки тени. Мой спутник двигался чуть впереди, не оборачиваясь на меня, но каждый жест, каждый поворот говорил о том, что он внимательно следит за окружением. Мы теперь не общались, ведь сейчас мы находились в одной из самых накалённых провинций, куда наплыли агенты британской колониальной полиции.
Кандла оказалась городом контрастов. С одной стороны — британская часть с широкими проспектами, обсаженными чахлыми пальмами, с белыми колоннами административных зданий, где важные чиновники в пробковых шлемах обсуждали налоги и подавление бунтов. С другой — лабиринт индийских кварталов, где улицы сужались до размеров щели между домами, где воздух был густ от запахов специй, пота и дыма. Здесь, в этой паутине, можно было потеряться навсегда.
