На месте нас встретила машина с очень приметным водителем за ней, стоящим подле капота с табличкой «Князь Ермаков». Сам мужчина выглядел отнюдь не как простой водитель для высокой персоны — высокий, с развитой мускулатурой и лихо закрученными усами, напоминая Чарльза Бронсона в исполнении Тома Харди, как я его моментально и окрести. Его легко можно было бы принять за человека, способного крушить лица в пьяном угаре где-то в дешёвом кабаке, но никак не катать на дорогостоящем автомобиле князей. Хотя, сколько раз за свою долгую жизнь я ошпаривался на том, что встречал людей по их внешнему виду?
— Ваша светлость? — «Бронсон» удивлённо посмотрел на меня, переводя взгляд с моей аккуратно одетой жены на меня, больше похожего на солдата, только недавно вернувшегося с фронта, только побритого и помытого.
— Именно. — я протянул раскрытую ладонь, сверкнув золотым перстнем на указательном пальце правой руки, — Полагаю до ближайшего завода вы нас повезёте?
— Не только до ближайшего. — водитель удивлённо пожал мою руку, почтительно поклонившись при этом сопровождающей меня жене, — Я всегда возил князя Щербатова, когда он прибывал на Урал с инспекциями. У нас тут дороги отнюдь не везде проложены, а если в седле много времени проводить, то и всё гузно сбить можно. — «Бронсон» немного сконфузился и посмотрел на княжну, — Прошу прощения, ваша светлость.
— Тебя как вообще зовут?
— Епихондрий, ваша светлость. Как родители при рождении окрестили, так всю жизнь с этим именем и хожу.
— Наградили тебя именем родители. — я хлопнул водителя по плечу, — Бронсоном я тебя звать буду. Очень уж ты на него похож.
— А кто это?
— Английский преступник такой. Ему столько лет заключения назначили, что прожить столько не одному человеку богу не отведено. Он по стольким тюрьмам успел пожить, что у тебя и твоих родственников пальцев на руках не хватит.
— Дак я же не преступник, ваша светлость. — водитель перекрестился, — Чур меня! Чур!
— Никто и не говорит, что ты закон земной и небесный нарушаешь. Просто очень на него ты сильно смахиваешь, а имя твоё всё больше на болезнь смахивает. Потому давай мы тебя по-простому звать будем, как мне на язык лучше ложится.
Мы сели в машину и быстро двинулись в сторону ближайшего города. Бронсон молчал и уверенно держал машину на дороге. К сожалению, здешний край знал слишком немного знал о асфальтированных дорогах, а потому нам приходилось трястись на целой горе ухабов, из которых и состояли здешние дороги. Конечно, амортизация машины работала исправно, но ничего приятного из этой поездки извлечь не получалось.
— Бронсон, ты мне скажи честно, дружище, меня кто сегодня на заводе ждёт? — я смотрел на тонкий фанерный планшет, на котором были зацеплены листы с последними отчётами в которых царил полный бардак.
— Управляющий заводом. Он как только узнал, что вы прибыть собираетесь, то безвылазно сидит на производстве. Его будто раствором цементным приклеили. Всё указания раздаёт, рабочим вопросы раздаёт.
— А на заводе имеются сейчас старшие смен?
— Конечно. Приезд князя приездом, но работа продолжаться должна.
— Ты в лицо их знаешь?
— Конечно, ваша светлость. С каждым лично знаком. Мастеровых многих тоже лично знаю.
— Тогда действуем таким образом, Бронсон. Я когда к управляющему прибуду, то ты зови всех рабочих в кабинет. Мне с ними переговорить надобно. Только тех вези, которые авторитет среди остальных имеют, чтобы общее настроение всего остального завода передать смогли.
— Понял вас, ваша светлость. Приведу всех — там не меньше десятка человек будет. Все авторитетные, давно работают, могут сразу за всех слово держать.
— Отлично. Таких мне и необходимо заполучить.
Кабинет управляющего заводом оказался именно таким, каким я его и ожидал увидеть — просторным, но до безобразия перегруженным ненужной роскошью, словно хозяин этих стен пытался компенсировать отсутствие вкуса количеством дорогих безделушек. Стены, обитые тёмным дубом, были увешаны портретами прежних владельцев завода в массивных золочёных рамах, причём изображения старика Щербатова занимали почётное место прямо за спиной управляющего — словно незримый надсмотрщик, наблюдающий за происходящим. На огромном дубовом столе, покрытом зелёным сукном с вытертыми от времени пятнами, царил организованный хаос — кипы бумаг, чернильные приборы с засохшими чернилами, несколько телефонов с потрёпанными шнурами, а между ними — серебряный подстаканник с недопитым чаем, в котором плавала полурастворённая ложка варенья. Воздух был густым от запаха табака, дорогих духов и чего-то затхлого, будто здесь годами не открывали окна.
